назад вперед

***


Подмосковья медленные реки
сентябрем обиженным текли.
Знать, навеки из варягов в греки
по пути устали, не дошли,
разметались по равнине серой,
петли сонных мыслей о былом
спутали, забыв, где юг, где север.
Впрочем и не думали о том.

Вновь заманит чей-то голос звонкий,
как приказ на марше "веселей!"
в край, где только скоропись поземки
на листах распахнутых полей,
да из всех - одна еще живая -
спичкой ли, прожектором - луна,
взрывы ветра, и опять немая,
словно самый вид могил, война.

Где Вы, эй! - ахейцы и Онега,
Ладога, Эллада, синь морей!
Явь апрелей и июлей нега
насморочным небом в сентябре
обернулись. Ах, печаль такую
черпаю в истории простой...
...................................................
...здесь, где географию толкую
сыну - при походе в класс шестой.

1995

1996

***

Наташе Бабасян


Со станции - на станцию - от дальних, -
до перелесков кольцевого круга,
из тех, из городков провинциальных
весна проходит беженкою с юга.

И улицу две парочки с опаской
перебегают в месте оживленном,
где храм метро. И перезвон на Пасху
с небес несет свободу ласк влюбленным.

...Нас злой УАЗ с ужасными глазами
там не догнал, (ни разный "глупый случай"):
железный гроб он зря гремел за нами.
Но так же зря плыл день благополучий.

Когда в крови походная усталость.
Идет весна, на все равно взирая.
И молодость перебегает в старость,
себя от грузной взрослости спасая.

Все чушь! Махнем, как встарь, в Коломну, Истру...
До сумерек воротимся обратно.
Пока апрель, играясь в террориста,
не кинул в небо громкую гранату.

1996

***


Филин вздохнул и ушел на север,
ветер крылом отодвинул облако,
дождь, что с вечера луг засеивал,
смялся вдруг, смолк, как речь алкоголика.

Ранней зарей и стрелою ранящей
отблеск зарничный к зрачку притронулся.
Бледные звезды в последний раз еще
путь размечали свой, сыпались в волосы.

Сменятся быстро восторг и горе.
Темной Угре ивы долго молятся.
Словно монголы к последнему морю,
двинулось солнце.

1996

***


Самолет взлетевший в последний момент
с горящего авианосца
Твердая радость спасения
Но вот
монотонная мысль о том
что аэродромов нет.

1996

***


Все ты, сердце, искало любви, как радар –
нарушителя, - в небе, на море.
Надоело! Должно быть, прибор мой стар.
Чувства, словно бы стрелки, замерли.

Тишь в округе. Тревога отменена.
Населением мир лелеем.
По кварталам да зонам храпит страна.
Спит дежурный перед дисплеем,

все спокойно, и, глупому, снится, как
молодой – озорно, влюбленно –
за ракетой ракету вонзает враг
в лоно черное небосклона.

И уходят сны, не приносят сны
ничего, усталости кроме.
И спросонья он просит: войны! войны!
словно, сердце, ты – новой крови.

1996

ТОВ. БИОГРАФУ


Обо мне трындя, хотя бы
Ты меня спроси, кто я:
Только прожитые бабы,
Только мертвые друзья.

1996

***


В мире словечки-
как человечки:
их обижали —
они убежали.

1996

***


Если кошка гуляет сама по себе,
бери весь квартал, по которому.

1996

***


В одну реку нельзя войти дважды?
В океан можно.

1996

***


Анестезия из грусти и слез
Вот-вот отпустит. Теперь – всерьез.

1996

ВОЗВРАЩЕНИЕ


Пойду слоняться один по Малой Калужской.
Стану напевать себе любезные сердцу песни.
И очень мне жаль, что пришлось расстаться с подружкой.
Но опять же и снова: что ж поделать, если...

Все поехало, покатилось — давненько, еще при Леньке.
И так же июль шатался в этих дворах пустынных.
Где — помнишь? — когда-то с длинной тягучей пленки
то Uriah Heep, то Высоцкого крутили на огромных бобинах.

Ну, конечно же, разумеется, — дело-то ведь и не в ней.
Да и вообще пустое: хорошо тогда, потом — плохо...
Просто однажды ясно даже тебе и мне:
кончается все, — время, деньги, жизнь, любовь и эпоха.

Нет, — все же вернусь, войду в остывающий дом.
Вина выпью. Немного. Скрип стула гулок.
Одно удручает: нет реки под окном.
Стану смотреть, словно на воду, в серый проулок.

1996

1997

НА ПОЛЯХ ПЕРЕВОДА (Гюнтера Грасса).


Ночь, славная риторикой травы.
Перешагни, и через поколенье -
щетиной серой зарастают рвы,
как скулы рядовых при отступленье.
Почудится, дождь пулеметит жесть.
И будет сон, словно роман пространным.
Идут слова, слова - числа им несть.
Но слышу - боль, боль - боем барабанным.
И ужас тот - не смучить, и не смочь,
не удержать, как слабый звук на струнах.
Случайный всхлип, и расползется ночь,
разъедется по швам дорожек лунных.
А там - повылезает, заскрипит
да заскрежещет сорванною дранкой -
предпамяти раздавленный санскрит -
всем месивом, как из-под траков танка.
Ночь бреднями риторики права:
могли ли вы, могли бы мы, могли ли...
Лишь толпы слов - безвестных, как трава -
на серых скулах - рвов, холмов, могилы.

1997

***


Об эпосе молит большая война,
а маленьким войнам - рассказик бы только.
И словно под натиском пальцев струна,
прогнулась в шкафу моем книжная полка.

В них нет назиданий, и смутна печаль,
как в песнях ночных, чьих-то письмах невнятных.
О, малые войны, мне жаль вас, как жаль
ребенка, что умер до смерти в солдатах.

1997

***


Картинка. Пляж. Знакомая мамзель,
ловя всем телом золото погоды,
снимает все. Автомобиль "Газель"
в курортный бар завозит пиво-воды.

Над миром лето. Над водою гам.
Брызг холодок. И облачко. Все мило.
Прикрыты веки. Чудно. Chewing gum
не торопясь жуют в тени гориллы.

Смешно сказать: газели колесо
прокатывается. И скоро осень -
(вдруг ясно почему-то). Это все,
не торопясь, фиксирует Hi-8.

Тень проплывает. Зная, сколько те
меня главнее, все-таки рискую:
уже не на песке, а на воде,
невесть зачем, не торопясь, рисую.

Скрипит песок. Звенит в стакане лед.
Вот, томная, ловя всем телом взгляды,
на локотке умело привстает,
свой ротик радует. И взгляды рады.

Едва краснеет небо. И тогда
вдруг замечаешь сам, что над рекою -
уже закат. И август. И вода
на миг какой-то делается кровью.

1997

ХОККУ


Вновь вьюжная ночь.
Все жду. Теперь-то уж – дочь...
Переживаю.

1997

ТАНЬКА


Вот трахаются
Две милые девочки
Меня не зовут
Никакой духовности
Очень красиво

1997

***


Когда ты уходишь, так просто, так просто,
как дней между пальцев минутное просо,
улыбка моя тогда в полупоклоне
еще в белом небе, как пыль на ладони.
Когда ты уходишь, когда ты уходишь,
как вдруг наконец нужный адрес находишь,
когда ты уходишь, как даты, когда ты -
как взявшие город чужие солдаты,
кругом зависает твой абрис, твой голос,
как будто на белом манжете тот волос,
как в комнатах - звук не запитого тоста.
Когда ты уходишь так просто.
Так просто.
Вот лесенкой рифмы и тропкой строки,
блаженством и болью, - ах, нежно так, трудно,
как те, кого любим себе вопреки,
вернутся стихи, нагулявшись под утро.
Кто был здесь? Как будто бы сбыться могло -
не ты издалека, не прошлый товарищ.

Но шторками окон, но ветром в стекло -
почудится, кто-то шепнет мне:
"там, знаешь,
округой шатается голос хмельной, -
он в рыке косматом, он в выстрелах пульса.
И мир, пусть не мертвый, но полубольной
в постельном снегу, бедный, весь распахнулся."
Виденья довлеют уму моему.
Ни веры, ни правды. Неважно отныне:
я завтра с похмелья и в койке пойму,
кто как умирает от жажды в пустыне,
кто плакал впотьмах, и как пальцы мороз
рвет белой капустной железною теркой.
Не трогай мой "Паркер"!
Мне друг мой привез
Его из Нью-Йорка.

А осень все суше, и ветер все резче.
И, слушай, здесь явные вечера вещи:
и крапинки фар, и витрины в неоне,
и пульсом больного - гудки в телефоне.
И как ни крути, разметет центробежной -
дома, буквы улиц в снегу, и на снежной
бумаге потом еще - в недрах почтовых.
И даже сам снег этот - в водах грунтовых.
И все возвратится к началу, как "Волга" -
в гараж под мостом, или в море. Но только
лишь лица сотрутся, увидишь воочью
кристаллики бликов графитовой ночью.
Морозно. И высчитан, высмотрен точно -
тот вечный из сказочки дальневосточной.
И самое-самое вспомнишь. И стоя
перед этим стеклом пробормочешь: "пустое..."
Когда ты уходишь.



1997

***


Я думаю, глотком пожара стал
тот кубик воздуха, что был когда-то
объемом комнаты, где я читал
тебе, - ну помнишь? - из Ф. Дюрренматта.
Нет-нет, молчу! И ты не виновата.
Причина лишь - магический кристалл.

Который показал, что чтобы выжить
и поедом не съесть вас и себя,
гиперболоидом нужно сердце выжечь,
поменьше по возможности скорбя.
Искоренить, как "ятей" род и "ижиц" -
из книжек, в алфавите словаря.

Пусть в лексике теперь не редок мат.
Никто не виноват. Да хрен ли толку.
Раз каждый новый год - лишь автомат,
чтобы сжигать желтеющую елку.
Швейцарский парень - некий Дюрренматт,
как на парад, построился на полку.

Растрепанный, наглец, по стойке "вольно"
стоит с ним рядом тоже немец - Даль.
Как ты в меня, он влез в язык мой школьный,
и вот зимой глядит в чужую даль,
где мне, поверь, не холодно, не больно,
не жарко и не жалко. На, ударь!

Уже мне недосуг, и не до сук -
домашних ли, бездомных. В мире белом
так нас не удержать сплетеньем рук.
Вид делая, что занимаюсь делом,
займу и жизнь. Из букв ступая в звук,
как еретик в огонь. Душой и телом.

1997

ТЕПЕРЬ - СОНЕТ


Ты не верь мне, не верь, не верь!
Притворись, будто я тебе - труп.
Будь ты ангел, а будь ты зверь.
Девка, тетка-яга, суккуб.

Закричав, я хотел понять
не механику тех любовей.
А лишь кто научил болтать
мои пять красных литров крови.

А ты, блядь, говоришь: "страдать..."
"выражать, - говоришь, - в слове..."
Отцепись! В-Бога-душу-мать!

...Ой! Хоть, слушай-ка, этот не внове
оборот, - стоило бы разобрать,
растрепать, как рожу твоему, - кому там теперь - Пете, Вове...
1997

ХхХ+II


Когда одна (м-м, да…), как трибунал,
Меня почти приговорила к вышке
Лет в тридцать семь, читатель, я слинял
С той КПЗ. Кричали вслед братишки:
«стой! Лжец ты, а не жрец! Ты не догнал!
Клади свои в крови мозги и кишки
Последних строк!» - Друзья, идите в кал! –
Я отвечал, - и с вами – ваши книжки.
(О книжках, кстати, тут уж раз сказал
один пахан. Но то – его делишки).

Видать, в зачет, видать, за то прощен,
Что вызнал тут: бывает грусть такою,
Что в зависть всем, кто верно обращен,
И тем – ботаникам средневековья
И щелкоперам, любящим трещот,
Мог сам без промаха нажать рукою
Там, где взлетев уже, душа еще
В никчемном теле плющится, чтоб кровью
Подпачкивать схоластики расчет.
(Так в те деньки мне думалось порою).


«Куда ж нам плыть…» Ах, нет! Куда бежать?
Куда б смотать себя, как провод тонкий?
(В пень тонкость!). Если уж пришлось ступать
В мир этих лет – болотистый и топкий, -
Где вплавь, где вброд, - так, эдак… Вот ведь, гать
И до сих пор не кинули… Подонки!
И сколько ж это ртом тут ночь хватать?
И вместо титек Таньки, Тоньки, Томки,
Хвататься, вдох пытаясь удержать
За этих рифм обломные соломки.

Базланят, будто в здешние леса
Войдя, вот так мой друг плутал когда-то, -
Брус для крыльца ли, спиц для колеса
Искал, - и встретил – вроде как солдата,
Иль беглого, иль зверьего ловца,
Иль (со спины ж ведь) – черт ли шутит – брата?
(одно навряд – пропащего отца).
«Стой!» - Тот стоит… Окликнул (не без мата) –
Так оборачиваться стал… Лиса
Метнулась. Вон – ползет в прорешках вата…
Тут видит друг: нет у него лица!
(Конца не видно – там пола бушлата).


И мчался друг, крича, не чуя ног.
Пульс колотился залпами орудий
Всех тех, когда войны российский бог
Вершит свое одно из правосудий,
(все чаще обращаясь на восток
Теперь, что, право, не меняет сути).
Так мчался в ночь, топча траву, песок,
Еще быстрей, чем я к той самой Люде.
Вдруг – как во тьме окно – там огонек.
Чуть успокоился, и понял: люди!

Теперь о ней. Залезла в Интернет.
Хоть я бы лично по такой погоде
С ней предпочел бы в койку. Так ведь нет!
Меня прокинув, как какой Мавроди,
Сказала: «Чао! Но дать хочу совет:
Меня забудь, проветрись на природе,
Глядишь, и выдашь нам – что там – сонет?
Иль на худой конец – попробуй в оде…»
(Хоть я бы лично предпочел минет.
Иль что-нибудь другое в том же роде.)


Вот кончу опус. Что мне делать с ним?
Ну, в смысле – с опусом? «Язык (- тьфу! - ) сочен,
Да неприличен, - скажет господин
Знакомый критик, - рифмы строй не точен,
Не в лад стоит (-опять! - ) вопрос…» Басин-
скому давать (- блядь! - ) и не стоит. Впрочем,
Как на журфиксе мне сказал один
(Который, правда, сильно озабочен):
«Бывает, что и критик не кретин.»
(В чем я, конечно, сомневаюсь очень).

Литературы душные пары –
Как флирт на кухне у М. Айзенберга.
А я, видать, навек раб той поры,
Когда от Кушки вплоть до Кенигсберга
По городам на площадях – костры…
Дым кухонь полевых. И Вера-Верка –
Со мной, чтоб мне дарить свои дары:
Звезд дырочки и проч. Нам с нею дверка
Открыта вверх. Ведь мы внутри игры: -
Последний раунд эпохи Гуттенберга.


Итак, к костру чужому вышел друг.
Там были люди. Пахло жженной паклей,
Чем-то еще. Смиряя свой испуг,
Присел, стал сбивчиво им бормотать, - мол, враг ли,
Монстр в чаще там, - но, блин, безлик он!... Звук
Смешков мышиных пробежал. «Не так ли?» -
Сказал один, рукой провел, и вдруг
Исчезли лица у людей. Иссякли,
Словно вода. Тогда замкнулся круг.
Так умер друг. Финита в ля-спектакле.

Неужто ж, ночь, так собственной рукой
Жизнь, словно уже треснувшую чашку,
Мою смахнуть решишься?! Боже мой! –
Не буду врать: мне очень страшно. Бражки
Хоть бы залил в меня друган какой!
(Да все окрест – хмыри и чебурашки).
Где Леха… Саня… Серый… Вадик… В бой
Тот вышел весь, тот отбыл в каталажке.
И я иду один по мостовой.
И по спине моей – толпой мурашки.

1997

ФРЕДДИ.


На юге ночь валится вниз плитой,
срываясь с тросов большого крана.
Сон, что твой Вергилий властной рукой
назад ведет, внутрь Ленинакана.

Я знал закоулок, где прячется страх.
Там в цокоте пулек походка Ксеньки.
Что это: Осетия? Карабах?
Старый Вильнюс? Москва? Лезут тени к стенке.

Проходит октябрь - область мыслей грустных.
Съезжу на дачку, свожу в лес сына.
Где, словно в цветных пиджачках новорусских
дубы и всякая древесина

декорируют смерть. И ответов нет.
Ну, хоть на один бы вопросик давний!
Зима декларирует снег. А свет
декольтирует тельца тусовок. А ставни

деградируют под снегом с дождем. Что за "де"
пристала к языку моему в самом деле?
Подумать что ли опять об одной манде,
что кинула (дура!) на той неделе.

Господи! Что же в голове за муть!
Перелистнуть раз - разве что фильмик вчерашний.
Не знать! Главное теперь не заснуть.
Потому что вам будет там слишком страшно.
1997

СВОБОДА ВОЛИ


Словно бы та машина, что собирает снег –
Ручищами красными, загребущими –
Вдоль тротуара, по которому идет человек,
И остановкой, с еще тремя, транспорт ждущими.

Так все мозги перелопатил кастрированный Абеляр!
Чувствую, догадал меня с вещами сущими
Разбираться, - с двуединством своим – пока не стар,
Как с двумя пацанами, в парадном сцущими.

Знаю, что покидая один свой известный сон,
Страшненький, - сам я под стать ощипанной курице.
Но достаю, - нет, не то, что ты думаешь, - Смит-Вессон.
И говорю: ребята, мотайте письками на своей улице.
1997

***

«Переступая порог, я сбросил сандалии,
чтобы не вносить в дом веселья
священного песка пустыни.»


Уже не болит мое гулкое сердце, когда вспоминаю
ту, которая, - знаю! - ой, злая… а все же, похоже, любила.
И не болит это грустное сердце, когда глотаю
прошлое - холодком ли Амура, теплотой Нила.
Но болит и болит мое бедное сердце, когда читаю
светлым полднем Кузмина Михаила.

Я покинул золотой свой Египет.
Предал.
В радостном Порт-Саиде
на большой поднялся корабль,
и как ни манила
внутрь Африки знойной
милая сердцу гречанка,
прочь, на север поплыл. И вернулся
к бело-черным снегам
своей родины грустной.
Где смешные люди еще умеют
ненавидеть за яркость счастья
и смеяться над огромностью горя.

И запрещают себе и друг другу
любить,
или говорить правду,
или пить вино,
или курить опий,
или что там еще...
Но одного уже никто не властен не дать мне:
веселиться и плакать,
когда белым полднем
один внимаю
Кузмину Михаилу.

1997

КРУГОВОРОТ ВОЙНЫ В НАРОДЕ.

Знакомым анархистам Вены и Берлина.


В местечко ворвались махновцы.
Устроили пьянство и блядство.
На хазу к одной популярной
раз восемь ломились за ночь.
А в общем-то хлопцы как хлопцы.
Набили отвязные братцы
телеги мурой самоварной, -
посудой, периной и проч.,
и - прочь.
Прошло, надо думать, лет тридцать.
(Пусть меньше, но больше, чем двадцать).
Равнина в обилие пастбищ
ждала уже новых скотин.
Родился (а дети, сестрица,
дурную привычку рождаться -
особенно вследствие блядьбищ -
имеют) товарищ один.
Один
на фронте командовал частью.
(Удачно - скажу - к его чести).

А позже, живя в общежитье,
спознался с судьбою своей.
Пленился. Женился. Но, к счастью,
развелся, хоть пожили вместе.
И символом ночи соитья
приплод свой оставил он ей.
Ей-ей
ведь были в запрете аборты.
И вырос вполне в демократа.
Как люди над ним не стебались
другие в округе. Скоты!
И вот он, - пусть малость потертый,
но бодрый, - и это, ребята,
как, чувствую, вы догадались,
я лично. А впрочем, и ты.
И ты.
Да что вы, ей Богу, девчонки!
Какая там к черту тачанка!
Обычная в балке телега.
А сверху - урод пулемет.

Но ходит в цветастой юбчонке
украдкой на поле мещанка,
и конского топа и бега,
и храпа, и прочего ждет.
И ждет.


1997

СНЕГИРЬ И ПРОЗА.

M. v. Marmarameer - собачьему Аполлону.


Как вас не хотел я, стихи!
Подруги-
друзья, - как молил: мол, в последний раз!
Но вечно чьи-то чужие руки,
нас кинув, в лес слов и бросают нас.
Еще ты надеешься: может хоть позже...
Как грек торговаться б готов. Но нет!
Сожмется ночь шагреневой кожей.
Против солнца поставит тебя рассвет.
Да и солнце с землей этой в ссоре, как с паствой
тот пастырь-гордец. Вон: ни трав, ни вер...
Лишь, чавкая, в кузов "педигрпал" свой
Максимилиан мой фон Мармарамеер
кидал, и бока - образцовый мрамор,
как, говорят, - при Перикле - грек.
А мне бы в путь. Но за мрачной рамой
окна - все той же волчарой век.
А пес родовит. Я скажу: "ваш ужин-с",
сам выпью, и с ним рядом - перекушу.
Но снами снова придет мой ужас,
лишь лампу, как прошлую жизнь, гашу.
Там год, словно ржавый гробокопатель
меж мерзлых, как мертвые люди, стран.
Там даже свихнувшийся друг-приятель
тебе тычет в рожу твой же Наган.

Там Черная речка. И черной водою,
тысячелетье сплавляясь, плывет
туда, где все веет осень весною,
белый, пока что не вставший, лед.

И прости одиночье мне мыслей глупых,
но вот о чем я еще: как так?
Там город. Там горы. И горы трупов.
Но почему-то не помню совсем собак.

Еще тому год, я бежал бы к подружке.
Я думал, что с жизнью расстаться б мог
за то, как метался по всей подушке,
из нее вырываясь, ее зверек,
и потом засыпал, зарывшись в подушки.
И всякий раз в честь того зверька
я приказал бы палить из пушки,
если б был, например, командир полка.
Но нет полка. Не пришел, знать, с фронта.
Подружка, что Кушка - в чужих, - теперь,-
везде этот пух, и до горизонта -
только вечной зимы черно-белый зверь.

Что ж, пойдем! И идем. И глазам не веря,
там, на выходе в утро, увидим: он !
Так, сбросив шкуру ночного зверя,
солнце карабкается на склон.
Веселись же и лай, что твой пудель-мудель.
Сам же видишь, что краше, - не жмурь глаза! -
всех Марморов-предков - друзей Глориа мунди
фон Штауфена даже - его краса.
Так по пирамиде, бывалоча, Эхнатоныч,
хоть, конечно, грани не так, чтоб круты,
ползешь, ползешь, и уже за полночь...
Ее перевалишь, а тут вдруг - ты!
А то раз от Подсдама вдоль Ванзее
на велосипедиках двух с одной
катились, помню, мадмуазелью,
ну в смысле - фрау, - в общем - с прошмандой
(служить бы ей в Штази, или цербером классным, -
достала!). Короче, смотрю: дела-а!
Там ты выходишь с самим фон Кляйстом!
Загляделся! (Тут на фиг-то и послала...)

Слушай, у них все тут жанрами. Я - так прозы
избрал некий род уже. Ежели не свалю,
или там что, как спадут морозы,
пропьянствуюсь вволю, и приступлю.
Наобещал уж и парням разным взрослым,
всяким своим сверестелкам, да вот...
И на жрачку дадут. Вон, в журнале толстом
редактор выспрашивает скоро год.
А что подруга? Ну да, кокотка.
Ну, блядь, положим. А кто теперь нет!
Зато же, как весело и в охотку
и петтинг делает и минет.
А друг? Ну, дурак, но не враг как будто.
Тут дел-то всех: поболтал, да и в гроб!
И уже руки готов целовать тому, кто
тебе сердце рвал, или целился в лоб.


Пусть их! Мне сказать нужно так о многом!
Дай пять золотых мне лучей руки.
Уже вижу: огромным бегущим догом
движется - сверху - спина реки.
И пес мой лапами дверь открывает,
под письменный стол, как вода под мост,
бросается, и словно бы лед, замирает.
Лишь черный - ручьем его вьется хвост.

Так к средиземному, азовскому, каспийскому блюдцу
вода находит путь себе, словно щелку – свет,
так из причудливых, громоздких поначалу конструкций,
словно мост ажурный, выстраивается сюжет.
Например, ее назову (да, решил!) Аглаей.
И пусть кляксы снов, или размытых лиц,
Или все окрест – то, что обло, озорно, стозевно и лаяй, -
мчится черными узорами по коже страниц.

1997

1998

МАРИАННА (фамилии которой не успел запомнить)

“В день исхода, в ночь инцеста На пылающей земле”
М. Р.


Словно тот медвежатник, у которого ноготь срезан
(чтоб почувствовать вовремя, когда в сейфе вдруг щелкнет
                                                                                   замочек) -
так и я буду думать: день беды моей в общем – полезен.
Но однако ж признаюсь: больно все это очень.

Как на привязи злобная сучек свора,
Дергаются и тявкают орудия на позиции,
рвут (ревут) горизонт, что тулуп грязно-синий. Скоро,
будто ватные эти клочки людьи души взовьются птицами.


Подмети меня, солнечный веник! Я всего тут осколочек
                                                                                           мира,
и в таком же – в ней, немочке с Шпрее (мы друг друга ведь
                                                                                            здесь
по глазам
узнаем) : «знаешь, в старом веселом Тбилиси – когда-то
квартира, -
до того, когда в год обезьяны влетела в нее «Алазань»…

Там жила одна девушка…» Но вновь памятью сердце залаяло.
Замолчу. И забыл на каком, но понятном одном языке
(она вертит бокал) – и негромко: «Weist du, im Saraejvo…»*
и я слышу: трещит огонек «ultra lights» или что там –
                                                                                              в руке.




----
* Ты знаешь, в Сараево…(нем.)


Мы не знали! (не крали), не брали отмычек. Ключами
так привычно играет рука перед дверью твоею. Входя
в здешний дом (что за город?), уже когда и сентябрь за
                                                                                         плечами,
- о не плачь! То не слезы, а просто, - ну как там…
                                                                                  – как прежде
мы здесь – …nur Geschwister* дождя.



----
* только братья и сестры (нем.)


1998

СТАРО-НОВО-МОСКОВСКОЕ.

Подражание Всеволоду Некрасову


Папа! Ого! : О. Г.И. !
Ага, ОГиПэУ…
(вот и Папа Пу.)

1998

НА ПРЕЗЕНТАЦИИ


На презентации золота слов
шлепками овации падали.
Не странно ли: столькие из орлов
питаются падалью.

1998

ДОРОЖНАЯ ПЕСЕНКА


Когда вот она – та черта,
за которой, знать, ни черта.
Или чудных садов газон.
(но скорей всего – как раз он)

Вспоминаются голоса.
Поднимаются волоса.

И тростник-головастик всяк
обращается в дрожь, и ниц
льнет к болоту времени, как
знаки падающих страниц.

Это ветер в деревьях вдруг
тут запутался. Слышу гул.
Слушай, ветер, ты шел на юг,
да вот к северу повернул.

И листаешь теперь блокнот,
мной раскрытый, - наоборот.

Словно ластик, стирай слова.
Под тобою растет трава.
Впереди города, леса.
И гудят внутри голоса.





Перепутавшиеся, те
что зовут и меня к черте,
за которой уже, видать,
ни хрена не переписать...

Не зарекшийся от сумы,
избежавши в тот год тюрьмы,
в меру сил посмущав умы,
вышел сам - да на край зимы.
Там, запутавшись меж ветвей,
про весну прохрипел борей.
И в преддверье ее затей,
все ж вперед зашагал. Бодрей.


1998

НОВОРУССКОЕ (мрачненькое).


Где живые – все сплошь как мертвые,
и лишь мертвыми оживают,
эта рваная подворотня мне, -
ночь сквозная и ножевая
все же ближе, чем светофоровый,
пулестойкий – вдоль по Тверской –
нудный путь, товарищ, который вы
себе выговорили.
Рукой
впрямь махнуть, и уже за речкою, -
ну, квартал еще, может быть, -
вон общага наша.
И нечего
городить тут слишком, мудрить.

1998

КАЩЕНКО.


Тс-с-с, критик! И не вякай даже.
Есть, есть мистическая связь
меж тем, что я болтал, смеясь,
и ветерком на летнем пляже.

Есть (каюсь!) крови этих жил
сплошь без костей, когда поганым
мел языком, - и ураганом,
что твой уют разворошил.

Смеешься! Вижу, что дурдом
мне распахнул свои ворота.
Но брат, зачем ты шепчешь что-то,
Из слов моих листая том?

1998

В АМЕРИКУ!


Снова в путь пора! Только вот денег – жаль –
Нету. (А это ж сегодня главное).
Все остальное – пустое, как дирижабль –
тупиковая ветвь в истории воздухоплавания.

Цепеллинами чувства мои, словно груши, повисли,
и так же, тучнея, качаются в небе черном.
Все чаще ко мне теперь приходят о смерти мысли.
Словно упорный борей, гоню и гоню их в сторону.

Тогда улетают куда-то на юг, туда,
где их разбирают какие-то очередные болванцы,
и потом терроризируют мирные веси и города.
Засранцы!

Все это придумал однажды немецкий граф,
нагрузившись своим мозельвейном или какою другою брагой.
И я теперь вправе сказать: граф, ты не прав!
И подняться на борт
воздушного средства
с ракетной тягой.

1998

ГРОТОН, КОННЕКТИКУТ.


Звездками острыми четко сколочена
(право, нет спору, – сработано здорово!),
грузным каркасом чуть тронув нас, ночь, - она
вдаль проплывала над омутом города.

Ночью мечтой своей правишь, лавируешь -
Вновь между мыслями злыми, громоздкими,
Словно на яхте воздушной в заливе – меж
Смертью кишащими авианосцами.

Ночь все качалась волною причальною.
Сон разгоняя, вдруг звонкая выплыла
Песенка чья-то.
Должно быть случайная
Звездка из ночи в залив сюда выпала.

1998

ПОРТОВАЯ ПЕСНЯ


К стойке в таверне присел я…Ох, кажется, сел
Плотно на мель, прохудился и течь дал. А все же,
К порту приблизясь, что тот твой корабль - протрезвел.
Ой! Ну, опять – часовыми – такие противные рожи!

Вот, мой билет! Ну, валяй: помусоль, покрути.
………………………………………………..
С этой планетой, браток, мне еще по пути.
………………………………………………..

Утро на мостике. Подняты якорь и флаг.
Море под солнцем, как небо, бурлит голубое.
Эй, по местам, нумера контролеров-салаг!
Врать и раздумывать будете после отбоя!

1998

1999

БЛИЖНЕЕ ПОДМОСКОВЬЕ

Алексею Шведову


Вздрогнешь, будто окликнули: словно -
В толпе лицо мертвеца мелькнуло, -
Осень желтые пальцы клена
Уже сюда, в август твой протянула.

Бестолковое время! Будто б – в воду концы или вилы.
Дружбой клялось, скреблось под твоим забором,
Трепливое, громкие горы наговорило.
А обернулось-то обыкновенным вором.

Идет себе, как проходятся, листвой своей шурша, что рублями, -
В пожилых таких рощах, среди этих тощих… толстых…
Не б. ! – Ты не брал. Не грабил, не греб, не загребал граблями –
Ни земли, ни воды здесь. Ну, разве что – свет да воздух...

1999

***

Лильке Поленовой – из Москвы ли, Нью-Йорка - в Бостон (E-mail). на мотив rap


1

Все. Теперь – что хотите.
Мы уже в интернете.
Только, ой! не грузите!
Мысли вылезли? – шлите.
Лучше, нет, не пишите.
Будут деньги – звоните.
И не будут – звоните.
Ждите. Кто-то ответит.

О, свобода ухода!
А охота обратно –
как домой – раз в два года –
из усердия к датам:
перекинуться с братом,
целовать троекратно.

Файл. Запомнил. Сотрите.
Научились? Входите.

Набирать аккуратно!


2

Фин-де-сьекль... ренессанс...
и другие словечки.
Ну, а нам – себя нас
вот бы вызвать!
- У речки?
лет в пятнадцать?
а класс –
“Б” 9-ый?*
............................................
До встречки!

Там – то в мяч... а то в мачо...
На удачу! В пути
будь быстрее! На сдачу –
всем по сто!... Не трынди.
Не смотри! Да, я плачу.
Не сейчас! Отойди.

Сохрани все, друг милый!
враг, и даже все, кто,
скажем, слазил мне в рыло
(видно, было – за что).

Так укроет наш Высший –
мой Агдам и Эдем,

твоих – лучших ли... лишних...
(значит – надо зачем).

3

Пусть, как малые дети.
Но в большом интернете.
И кто был, и кто не был,
кого любим и ценим.
И в окне моем небо
голубеет дисплеем

4

Сейчас проверим.

*Восьмой – ( уточнение адресата.)


1999

***

Аn Jens Herlth in Koeln


В кириллицу, латиницу играется
внутри себя мой на столе нот-бук.
Признаться, мне порой резвиться нравится,
с ним изменяя вечности, мой друг.

Но вот глаза отвел я от компьютера,
взглянул в окно, а там зависло утро,
дисплеем синим заслонило взор.
В нем, как соринка, словно бы курсор,

скакал по небу “ТУ”. Туда, знать, поспешал,
где нынче сумерки, там к прежним корешам
приходит в города и накрывает старых –
время вечернее воров и мемуаров,

неразборчивы голоса там, гомон работ,
неба закатного над маем окалина.
И настойчиво так потом - ночь напролет
На милой земной окраине

среди какой-то очередной весны
с чьими-то чужими адресами квартирными
сверлили мозг мне трудные сны,
словно бы все прошлое мое демонтировали.

На цветных стадионах я пил гул утр.
Там вратарь, наблатыкавшись брать крученные,
Льнет к воде в перерывчик...
А мир был кругл –
(Среди прочих, - что те же мячи, знать, но – черные...).

Так когда все замрет, смолкнет всяк прораб, -
скопом тех ли ребят, или здешних мачо, -
...мы равно любили зайти в местный паб –
сполостнуть результат очень важного матча…


1999

***


Дружбы… любови… прошлое…
В земле моей юности вымерзали,
Словно в чей-то след от подошвы
На тропинке в ноябрьском месиве
Тихо вода набралась.

Морозец. Утро.
Один выходишь.
Никого.

Легко так и звонко…

1999

***


За поворотом под косогором
Осколок солнца. Нагрелись рельсы.
Тихо-тихо приложив ухо,
шевеление мира – снова – слышишь вдали?
Первая птица пока еще робко
Чье-то имя выронила скороговоркой.
На своем электрическом непонятном
Языке перекликнулись провода.

1999

В РЕСТОРАНЕ


1

Торгаши-воришки!
Как дела-делишки?
Не съели? Не сели?
Еще нет пока?
Ну, привет, пока…

2

Напротив присели парни
При разговоре с которыми
Даже и первая заповедь
Не кажется непререкаемой

1999

В ПУТИ (ФЕОКРИТ)


1

Лишенные ушей моллюски,
легко глотаемые внутрь, и
девчушка рядом в светлой блузке,
чьи на просвет краснеют грудки.
Вдова Клико - не политура!
О, правда мира! - ты лишь в этом.
Вот вам и вся литература.
Как все же мило быть поэтом.

Так в юности я знал об этом.
А нынче что ж! Совсем мудак,
знать, стал, раз мелочным предметом
вновь озадачен. Точно так

субъект рожающего пола,
в мученьях превращаясь в мать,
дает себе порою слово
впредь дядек не пускать в кровать.
Так зарекалась не клевать
говна одна в лесу ворона,
но оставляя крону клена,
слетала к куче вдругорядь.
Так собирался я стишат
в башке ни в жисть не содержать.
Но, бесполезны, вновь кишат,
как в древней книге - «ер», да «ять».


2

Новой войною ООН чревата.
Плевать! Ты в круизе по странам НАТО.
И в турке и в греке провидишь брата.
Одних, знаешь, куча в родне Митхата.
Других же у Ксенечки, что когда-то
была в подружках (О, это свято!)
Ну а душа, так она ж пархата:
взлетит, - и что ей до газавата!
И в дури чужой - нет, не виновата.
Достал ее клип о судьбе солдата.
Ой, - во избежанье густого мата, -
в эфире смените волну, ребята!

3

Хоть взгляды прятал, хоть лелеял мысль я, -
знал чащ кощеевых, всю эту жуть: “жи”, “ши”.
Так стало быть с тобою расплатился,
великий и могучий, о, ужаснейший!

По мостовитым плитам, ленинградовым
ворвется, знаю, как снаряд в собор,
в тьму книжников – торговцев краденным –
что в хазу твой ОМОН (который СОБР).



Тогда в волну, в моря от нечестивого
прочь толковища! серфинг-лыжи смажь.
Пусть будущее чистоводной ксивою
еще Гудзон листнет мне, да Ла-манш.

Зови предателем. Насрать! На свете я
гребной небесполезно вспомнил труд.
Авианосцами тысячелетия
непотопляемыми вдаль уйдут.

И ощущенье, будто все ж вскарабкался
ты разводимого моста на створ,
завис в ту ночь, кода вставала раком вся
мостов система, на подобье гор

(там где землетрясенье, и морщинится
о прошлом негодующе земля).
Так провожающий вдруг на борт кинется
отчаливающего корабля.


1999

***

Дорогому Ефремову Юре


И любят, и губят. И видят:
Огонь!
И легкие губы… и пальцев ладонь…
И профиль былого.
И в золоте злак.
И осень.
И вовсе не знаемый знак.

И любят. И губят.
И ввысь!
А потом?
Один или вместе?
И есть ли там дом?
Орбит закавыки… Безлюдье планет…
И в миги и в блики сбегающий свет.

И любят.
И губят.
И что же?
Дотла?

И в Вильнюсе дождь.
Вся размокла зола.

1999

***


Знать, видя сон о юных папе-маме,
вертясь с Землей, скрипит дом по ночам,
как на Печоре дальней или Каме
- - - - рассохшийся причал.

Здесь, посреди забыл уже чьих родин,
на левом ли, на правом берегу
я становлюсь немножечко свободен
и - - петь почти - - могу.

Река течет, и дом дощатый с нею –
плывет себе в края гремучих встреч –
Бог знает с кем. Ах, будемте скромнее:
не песнь пока - - - - но речь

вести хочу с любым земным прохожим,
и с каждым гостем ладить фразы в стык –
лепить, играть будто в снежки. Похоже –
еще не речь - - - - язык

искать и брать – то нежный, то суровый,
приличный случаю. На склоне лет,
словно бы мать с отцом, найти хоть слово,
что здесь забыл - - - - поэт.

1999

2000

TRAIN “7”, QUEENSBORO PLAZA, LONG ISLAND CITY, NY, USA,06/05/00, 4-23pm.


В вагоне один вдруг большую осу,
Влетевшую, сбил!
Растоптал!
Видать, не буддист, отнюдь.

2000

ОКНО КУПЕ


Как портянки, намотав бересту,
топчутся березы в ожиданье,
треплются, кучкуясь не по росту:
вновь война-ль какая? или в баню?

Крикнуть им? Да только хрен ли толку!
Все пожрется вечности жерлом.
Жить! - без сожалений о живом,
с полки брать... и залезать на полку...

И у многих на пути не ста.
Памятью состав - несется мимо.
Вот он - тлеет порт, как береста.
Вот и в книжке сноска*
*( допустимо)

2000

АКРОСТИХ ЗАЧЕМ? *


1

…А потому еще в той высоте,
где словно лейтенантики толпой,
из боя выйдя, никнут головой,
чтоб звездки форм нам различать, а те,
кто вообще – как пуговичек рой
в шинельной невозможной тесноте
на миг мелькнет в кометовом хвосте,
и сразу над сырою мостовой

уже не вспомнишь: был фонарь? Окно?
вечнопустое переулка дно,
немое, как в последнем крике – рот,
но вот: зовет, зовет же!
                                                    – Потому,
дневное детство, в светлую тюрьму
к тебе, знать, не докончу перелет.

2

К тебе, знать, не докончу перелет
однажды. Что ж! Но выигрыш мой, дар,
вернись, в круг обернись, как – там - радар,
(вот так маркер рукою достает
“номер такой-то” и в рядок кладет).
Пыль-ветер, что толкал (как в яму) шар,
и выбеленный снегом мне пожар
шумом своим напоминал, зовет –

наоборот пусть: – словно горн побед,
или – прямей: – сиреной горь и бед,
но с кортов тех, где – лбом об борт, о лед,
где вместо, чтобы мыслью воспарить,
как слышим сплошь - (мол, с каждым может быть), -
Р. М. , что слишком многих мысль гнетет.

3

Р. М. , что слишком многих мысль гнетет
известно много и наверняка.
Тут спору нет. Вот в том моя рука.
Порой, проведав все, наоборот
нежданно сам я поступлю. И вот -
остановлю нашествие стиха -
(так сдерживали пращуры войска
врага из сил последних - в тот ли год,

иной… под Саламином… или Лобней…) -
упрусь в забвенье - рогом, костью лобной,
чтобы словечко, рухнув в темноте,
вдруг точной вестью мозг не разнесло б мне
- об образе подружки ли, дружка,
о том, как полагал я в простоте…





4

О том, как полагал я в простоте
бежать (пусть вспять) от знаний и пророчеств
(так в разговоре избегаем отчеств,
продлить желая юность. Так в воде
и в полночь мы страшимся одиночеств
и звезд, и то же самое – в беде;
но лишь звезда нам улыбнется, тотчас
страх позабыв, спешим лететь к звезде), -
сказать?
                    Мешает шум…
                                                 Эй, там, сверчок,
на свой шесток скачи, тебе б – пониже,
там – печь твоя, и быстрый блох почет.
Уймись же! Рифм подвох и сам я вижу…
Уж знаем, знаем: – ты не дурачок!…
С предлога начинать в сонете счет…

5

С предлога начинать в сонете счет -
(прости отвлекся… Вновь тебе вещаю):
для нас, Мур-мур, что выпить чашку чаю,
но в том вопрос, кто тот сонет прочтет.
Добро б еще обычный обормот.
Несведущий. Но чаще замечаю:
кругом все сплошь начитанный народ.
Вот некто руку жмет: “земляк, я чаю!”


Но тут, в земле, топор войны зарыт.
Да, друг и брат земной… Но в высоте
узрит он летуна, и вновь как будто
(а впрямь ведь так) она собой грозит
его землеустройству, и вот тут-то
т., скажем, Тутин, хвать за свой “ТТ”.

6

Т., скажем, Тутин хвать за свой “ТТ”
(иначе бы он был совсем не тут)…
А впрочем мутит что-то в животе, -
чака-ль свербит? Вот так на пять минут
зависнешь над иным, и в блевоте-е…
потопнут звуки. И стиху – капут!
Оставим тему эту блатате:
пускай, братки, притырив, перетрут…

Об чем и речь: начнешь насупротив,
лишь тронешь нить, - так в пень летит мотив
(вот здесь сверчку бы чикать о кроте).
Привет же тем, кто вставит изнутри
копале самому – все буквы три,
и вообще пошлет на буквы те!




7

И вообще… Пошлет на буквы те –
(какие? – эти!) нас в поход учитель,
за тем, - он - друг небес, земли мучитель, -
чтоб мы обвыкли плавать в пустоте.
Такая вдруг накатит на суде.
Суд над тобой. И голос: мол, начните
(взгляд в протокол) с того вот места, где…
Какое на х… место! Ведь значки те,

что сыплются, как в осень – листья с ветки,
в андреевскую крестность – в дырку орд,
где топот толп, где ротный рот свой рвет, -
они лишь неизвестности отметки
(включился на латиницу wind-word):
“х” - из которых первою слывет.

8

“Х”, из которых первою слывет, -
“икс” – всех первей! пока не встала “зетом”.
Так сплошь у мужиков. Исправим ход
не звезд, так… В общем, - мой сонет об этом:

- Любишь? - Люблю! - Без света ли? Со светом?
………………………………..наоборот…
………………………………………рот…
…………………………………валетом…


…На чем я кончил? Ах! Да, пол-венка
тебе, любовь, я сплел одной, поверь!
Но чтоб блюла! Не то как с пол-пинка
умчусь в ничто за тысячи границ!

Все, все, шучу! Есть счастье? Так теперь -
зачем слова?!
                       Ты скажешь: шум страниц…

9

Зачем слова? – ты скажешь. Шум страниц,
в нем сразу: океан… Бродвей… School-bus
щебечущих развозит учениц
(не б.! Я, слава Богу, сам боясь
законов здешних, к ним ни-ни-ни – цыц! –
еще лет десять! Позже – в самый раз)…
Весна… Бокал… И солнце на лету
Лучами пальцев щелкает по льду.

Нью-Йорк весной. Карандашами точат
небо, торча в него многоэтажки.
Так на вопрос учителя: “кто хочет
быть взрослым?” – руки тянут первоклашки.
И ловят звонкий взгляд витринки лиц.
А чем бы хуже перелеты птиц?


10

А чем бы хуже перелеты птиц?
Они – как в небе легкие улыбки
училки той, смотрящей вниз, на зыбкий
мир зябкий, на смешной клубок границ,
зануд, распутывающих нитки
судьбин, блин! – что суют свои обидки
в анналы нам (лучше б себе - в анал),
и как под люминалом спят…
                                                        Я спал?
Ого! Кто ж, длинные, в туннель сложил
сабвеев разноцветки, как в пенал?
Все без меня… Запнусь, забыв урок…
Мне там, во сне – отвечу – все же был
милей разлет над спицами дорог,
чем некий пулей вырвавшийся слог.

11

Чем некий, пулей вырвавшийся, слог
нас достает? Он вдруг как – “ре” трубы
бьет в ресторане русском в потолок.
И лох спросонья ловит зов борьбы -
и на дыбы! Но не взводил курок,
я в пузырьков налившиеся лбы
не целил там. Хоть – честно? – часто мог.
Честней? Ох, чаще – надо было бы…

Не верь дворовой воркотне урлы,
и тем орлам (не каркают орлы),
кто в тесноте - что взвод птенцов в яйце.
Мы не из стайки той, как знаешь ты, -
пусть и мелькают хищника черты,
ем если куриц, - на моем лице.

12

Ем если куриц, на моем лице -
да, удовлетворение. Но - duck
еще бы лучше, особливо, так
как в той chinese готовят - у Ли-Тце.
Пусть это не из лучших панацей
от мнений всяческих, а все же – знак
(о где ты мой – свободных душ лицей!),
что приобщаюсь к privacy. Итак,

пусть не трындят, как там - сказал Маршак,
что я тиран и сумасброд, - чудак
(на букву “м”), если любезен duck
(и лучше бы затушенный в винце).
- Закажем раков? Все ж в начале рак, –
М.Р. того подобье, как в конце…





13

М. Р. , того подобье, как в конце -
лишь наша жизнь, - скажу, - была в начале.
Здесь (не секрет) – сонеты означали
число учебных лет в своем венце.
Сопли разлук… бед слезы... На лице -
известным постареньем те печали -
моем, видать, видны… (Твоем? - едва ли!).
Но сколько ж было счастий!
                                                         Об Отце
дерзну ли молвить что? Бывает строг.
Но ведь не выбираем! Я о Сыне
хотел бы… Но – всему свой слог и срок.
(Политкорректность нам вменит “богиню” -
бог с ними…) С нами – жизнь! Над ней лишь Бог.
Вопроса знак – последнейшей из строк.

14

? – последнейшей из строк
похож на старичка. Уже оплакан
им звездный рой смертей и дней. Лишь вакуум
окрест… И тут – пир солнца. Нудный рок,
твой кончен срок! Проваливай же в бок!
Рискну опять. Мне есть, что бросить на кон.
И в пору бы с каким угодно знаком -
не вниз, так к первой строчке кувырок.

Так облаков любовники над адом
и раем – рядом, - то целуя взглядом
глаза морей, фиордиков ресницы,
то солнцу местному подставив лица, -
кружат - сами собой - здесь и везде.
А потому еще в той высоте.

                *(магистрал к венку см. г. 1990)


2000

2001

КРИК РЕЗКИЙ


погонщика, проснувшегося до рассвета.
Ветра взвизг жжет,
будто:
Секунды щелк– будильник бича.
С неохотцей так... (пусть!) но послушно, привычно - тенями
Поднимаются облаков верблюды, лошади. И собаки
Заливаются лаем желтого – в промельках – солнца.
С востока.
(хватит, шершавые, хватит ныть о луне!)

Мир распахнут,
Будто книга веков Поднебесной
И сливается в точку –
Сюда:
Здесь, –
Словно в слове звучном и точном, – Небеса –
Сразу все.

Бег барханов в поющих песках
Принимать, понимать, будто вязь Корана?

Долго (гулко) кудахтать дымками быта
В прокопченных трубах стойбищ мощеных?

Камикадзе тайфуна
В брызги разбиться о камни садов, спрятанные в листве?

Свет последней звезды высыхает,
и становится каплей росы на рассвете...

...и семнадцатилетний

вскакивает в седло Субутай.


2001

***


Города просыпались. Как глаза, распахивали дворы
солнцу. Сны кошмариками случайными, что ночные воры,
в дымке прошлого таяли. Словно лайнер в морские дали,
в новый день невиданный города тогда уплывали.

Новый день - будто утро на яхте. Ах так бы всю жизнь и
                                                                                                   жить.
Города, как подростки во двориках, - хочется с ними
                                                                                             дружить!
А уставши, уткнуться в шершавую теплую полночь,
Словно в детстве - в родную зверушку из плюша ту, - помнишь?


2001

***


Отцепившись от букв, наконец обернусь:
Шторки дождя раздвинув,
заглянуло в окно солнце.
И по правде-то, конечно, мной немного забылся
Один небольшой такой -
милый мир
весь – там,
За утренним стеклом небесной воды.

2001

***


Я киплю, будто суп, а меня
Все никак не снимают с огня.

А к тому ж, словно крышкой – на голову –
Это небо из серого олова.

И в какой-то момент я, Марусь,
Ты пойми, непременно взорвусь.

Все не то, что бы сгинет дотла.
Но лишишься в хозяйстве котла.

2001

2002

***


А один раз такой был опыт:
Я спал на весенней траве, -
Мне в ухо залез муравей
И очень там ножками топал.

И хотя он измучил, - поверьте! –
Мозг мой грохотом суетным, я –
Вот – решил все-таки обессмертить
Своим словом – того муравья.

2002

В АВТОМОБИЛЕ. (ЗАПАДНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ).

Андрею и Лизе


Я все хочу сказать тебе, дорогая,
давай-ка рассудим (и, значит, заявим) честно:
наша жизнь так мила нам, что никакая другая...
А стало быть, в мире когдатошнем – попросту было тесно.

Не было места.... Признаем же: слава Богу,
что, как батька в мохнатой шапке – закат из-за моря спицей
тянет, вяжет дороги. «Движение – все! Цель – сама по себе –
немного,
просто, скажем – ничто», - (и не кажется, и не снится).

Пляшет спица спидометра. Скоро проскочим город.
Дальние гор отроги, бары окраин здешних -
все занавесит черным знаменем ночь, - накроет,
как корешей ушедших, тех грешных - из жизней прежних.

Ты молчишь. ( - Не грустишь?)... Я давлю на акселератор.
А лишь позовут на общую, - чтоб со зведками чокаться, -
пьянку,
(путь мне важно укажет патрульный, - как кличут у них тут: -
«Патер»?),
тогда ты хватай – в две руки – как рассветное солнце, баранку.



2002

2003

***


Нью-йоркскому жителю – другу –
Владимиру Друку.

А возьму сочиню-ка опус
(свистнув сам себе в удивлении),
как взлезаю в большой автобус –
на шоферское на сидение.

Скучно слыть тут пиитом гордым.
Стану (ежели дальше жить)
я по Новому Йорку-городу
новых йорковцев развозить
(попросивши их не бузить,
не сорить,
алкоголь не пить,
и друг другу не лазать в морду).

В зеркала взгляну – на хрен компас! –
в них мне делается заметным,
как вращаешься ты, мой глобус,
с населением разноцветным.

2003

ЖУРНАЛИСТИКА

... будто Сельвинский. (Здесь и сейчас)


1

…Весьма сердит народ Америки:
пока стремилось NASA ввысь,
пустыней вскормленные зверики
в его ангарах завелись,
в аэропорты пробрались
и – вне истории – в истерике –
повсюду гадить принялись.

2

…Лейтенант в вертолете. Вот он его
разворачивает – хвостом на Тибет:
словно из-за оклада иконного –
в дверной прогал ударяет свет.
Кораблей кильватеры – словно пальцы руки,
Там, на коже, – внизу, – океана –
Будто точки веснушек – редкие островки.
Флот идет к берегам Омана.

3

Что до сути событий, - черно-белые полосы
газет на ветру уже сам ты лови!
Лишь занятны различья в работе (1) голоса
радиодиктора и (2) изоряда TV.


2003

***


Облаков шевелятся глыбы;
солнцем Божий лучится лик.
Ты сюда — лишь летучей рыбой!
Из глубин черноты! На миг!
«...А как вырастешь — станешь птицей...
Потерпи чуток, погоди, —
песня радужная случится
из пернатой твоей груди!..»
— обещает так дядька Дарвин...
Но не в этот год и не в тот!
В тучу хренову миллиардин
лет всё это произойдёт.

2003

ТРАКТОР-ТРЕЙЛЕР.


Какую же для автомобиля своего
Песенку бы мне сочинить?
До дома отсюда только миля всего
Дальше – можно даже хоть пить.
Или резвиться со своей кисочкою
Или, скажем, если не лень,
Разрисовывать словами, как кисточкою,
Все – просмотренное - за день,
Там, где видели мои – словно у мухи – глаза
и что передо мною, и то, что за.
(Очень важная вещь – зеркала! :
вдруг дурак – в бок – какой-нибудь из-за угла?!)
Тут, в кабине такой железной
Полюбил я плыть – даже трезвый:
То же - чуть одиночество милое,
что испытывал, помню, порой,
В те мгновенья, когда любимая
Увлеклась бы вдруг - очень - с другой:
Тельца выгнутся, будто радуга,
Губы внутрь будут небо звать...
Ты же им (двоим) - уже не надобен.
Тем и радостней – созерцать.

2003

ПОЖИЛОЙ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИК


В памяти его, словно на станции узловой,
Столпились эпохи, налезают, будто составы — один на другой.
И стрелочнику непутёвому, мерещится ему вдруг по пьяни:
Нет больше ни рельсов, ни шпал. И самой земли нет. Плывёт себе в океане.
Кругом не вагоны — волны. И понять он не может, как так, —
Или впрямь не железнодорожный работник он был здесь всю жизнь, а моряк.
И в том отделе кадров, где на углу стола
Рассыхаются колбасной нарезкой слежавшиеся “дела”,
В стакан из-под ручек-скрепочек плеснувши какой есть бражки,
Рассматривает с удивлением кокарду своей фуражки.

2003

2004

АМЕРИКА


Если же говорить о погоде,
То – апрельский – легко поутру
День вошел в этот город, как входит
После выстрела – Кольт в кобуру.

Ах, о чем я? Наверно, вот тут она -
Плата за телечас выходных:
вся вчерашняя память запутана
Юлом Бриннером кадров цветных.

2004

НЬЮ-ЙОРК, НЬЮ-ЙОРК.


Словно вырезанные из ватмана синего,
Небоскребов плывут декорации.
Вертолета – пилот – многосильного
Вниз передает по рации,

Что Катскильские горы красивей,
Что уставший уже от статики,
Разошелся Гудзон с Ист-ривер
(но сольются в объятьях Атлантики).

Что затор на Седьмой, полисмен постовой
Там при бляхе и при фуражке.
Что весна. Что – вон – катимся мы с тобой
В клюквоцветной малолитражке.

2004

ПОЛДЕНЬ. ОКТЯБРЬ.

Елене Хомутовой


Ушёл чей-то вечер печальный.
А нынче погода легка.
Тут тихо так, будто в читальне
Затерянного городка.

Руками то клёнов, то буков
Подросший ко времени лес
Оставил нам оттиски букв
В распахнутой книге небес.

Где гибкою листьев латунью
Играет неслышимый свет,
И осень застыла латынью
На эту вот тысячу лет.

2004

***

Читая Афанасия Фета (в зимнем парке Квинса в 2004-ом году).



Интересно так:
Хрустит и прыгает
Снежная крупа
На распахнутых книжных страницах, -
Белое – на белом –
(Мерзнут руки)
– оттого-то буквы – еще чернее.

2004

***


Оранжевой долькою апельсиновой
Месяц над Флоридой — как на блюдце.
Так мир растянулся мой — маской резиновой,
Сквозь слёзы пытающейся улыбнуться.

Тому, кто весь ужас тут сложит в эпос,
В ракурсе новом и я видней
Стал, может статься. Дивится: экось! —
Этот завис в паутинке дней!

Так старый еврей в Амстердаме в лупу
Смотрит на сколок: стекло ли? Алмаз?
Кнопку нажав, двину в полночь. Глупый
Телевизор захлопнет совиный глаз.

2004

2005

ПЕРЕМИРИЕ

Людмиле Александровне Полянской


Один француз (ещё лет сто тому
Находим мы порою в том народе
Мужчин достойных), нацепив суму
Полётную и форму по погоде,
Спешит туда, где, как какой-то птах —
(едва ли даже и того не меньше) —
Аэроплан — запрятанный в кустах,
На хлипкий хвост, как по нужде, присевший.
Вот, что-то крутанув — (так патефон
Когда-то заводили) — вверх он тщится
Скорее взмыть: там, в небе некий — фон…,
Герр лейтенант — зависший, словно птица,
Вернее, будто запертый в шкафу, —
Птенец в крестовых перьях весь и звёздах,
Чью этажерку, как стихов строфу,
Неясно как удерживает воздух.
…Смотря на их геройские дела,
Закатывается по-детски смехом
Мой друг, майор Четвёртого крыла
Американских ВВС — Джон Грэхэм.
Уж он, сажавший Би-один Би (“Стелс”),
Освоил выси! Но, на Джона глядя,
И я давлюсь от смеха: вот балбес!
(хоть он вообще-то симпатичный дядя).
Но вы, вы все, воители высот!

Трудяги бензобачьего движенья!
Что знаете про истинный полёт —
Сквозь век! — В веках! — полёт воображенья?!
Про мой полёт!

Тут со стены герой,
Кто в свой портрет, словно решёткой заперт,
Мне улыбается. Нет! — надо мной
Вовсю хохочет тот — Рихтхофен, Манфред:
Что можешь ведать ты, грызя свой сыр,
Как мышь, попав в капкан “Аэрофлота”,
Ты — шестимиллиардный пассажир
Земли, — о Небе первого полёта?!
…Я к летуну в Вест-Пойнте ли, в Перми
Приду, смущенье пряча в тон весёлый:
Брат, лёгкие слова мои прими!
А мне — дай адресок авиашколы.


2005

***


“Мир не может на всех разделен быть поровну.
Как нельзя и на стенке расплющить шар.
Я хотел заглянуть — за другую сторону.
И, похоже, сподоблен — (пока не стар!)

Знай, дорога, — не модное тут поветрие —
По священным равнинам коров… лесов…
География — вся! — лишь тень геометрии:
Линий; чисел; объёма, — в нём: звуков, слов.

Все излуки рек; бук; бык; вон — настурция,
И звезда — паук в капле янтаря,
И следы, и снег — разве только — функция
Поворота с июля до января.”

…И один молодой — станом тоньше прутика —
Кто (как мы б сказали) в стажёры взят
Из общины попутной:
                                          “А люди, люди-то как?..”
Но учитель не слышал. Шёл на закат.

2005

***


Мне бомж приснился во сне.
Он был в пенсне.
С ним никак не мог разобраться я.
Эка, русская иммиграция!

Стоп! Вначале по мелкой примем!
В аккурат разливает он, -
Не грузи только Третьим Римом.
Мне и первый давно смешон.

Черной ночью белел рубашкой
В мае школьном и я, как вы.
Расползающейся промокашкой
Блекнет маревый мир Москвы.

Дни и ночи. Тире да точки…
Разнозвездная чепуха!
Годы катятся, как вагончики –
Вдаль – по кругу ВДНХ.

А потом вдруг – поломка.
Вылезает на лед мостовой,
Сквернословя, вожатая Томка
С черною кочергой.

Фотокамера целится,
И капканом распахнута книжка.
Моя шкурка, знать, ценится –
В тех краях, где дрочил мальчишкой!

Все бы резвых словечек им, толстым:
Что там не было? Было?
А по мне – так и пес бы с ним,
Что на ледышках бумаги остыло.

От ужаса вечности лютой,
От глаза луны черно-белой
Укройте, мохнатые буквы,
Стиха теплокровное тело!


2005

В ПРЕДОЩУЩЕНИИ СЕВЕРНЫХ ОБЛАСТЕЙ


Океан вечности клыками волн своих,
видать, оголодав, вгрызается в твой берег
— тех, этих ли америк —
где тишь пока, где тихонько стоишь
(какая разница — левиафан ли, мышь,
или другой какой, пусть теплокровный, зверик),
например, тут, со стороны, где Беринг
сушу увидел, тем — и предписав мне стих.
Как будто молочные зубы во рту,
Словечки всех смыслов уже расшатались.
Вновь детство? Нет! Точно, в прилив я иду
По сходням причальным.— О, как показалось!
Порою — рукою за воздух; порой —
Довольно смешной и внутри и снаружи —
Как в книжке — на пьяной кобыле герой
Весь тоже нетрезвый, в железках к тому же.
Да ну её, старую сказку-раскраску!
Пора на урок! И глядишь, может быть,
Вот вырасту, — правда, — махну на Аляску, —
я с Джеком там Лондоном стану дружить...
Стихи? — они тянут куда-то назад
(А было ж ведь времечко — ввысь возносили!)
Отсюда вернуться в земную ль россию?
Не раньше, чем только уйти за границу,
Известную, как Переменная дат.
Пора, брат, пора, брат, порабратбратбрат..
Так переверни же и эту страницу!

2005

КИНО СНИМАЕМ


Почти уже сорвался он, поскольку все выше
Хотел забраться, туда, где птицы.
Но как в триллере, скинутый с небоскреба крыши,
За что-то рукою еще успел зацепиться.

И потом, разбирая, словно поутру – почту,
Или как дело частное – но на общем собрании,
Узнаём с удивлением имя. Тут – вот что:
Ситуация, в общем-то, можно сказать, на грани, и,

Все такое… Но, с другой-то стороны (как обратный адрес) -
Люди бы монетами – не кидали так в небо лбы,
Клонясь тем, что сзади - к земле (дался ж мне тот - «реверс-
аверс»),
Ну, и конечно уж, кадра такого нам не было бы...

А что без всякого страховочного каната, -
Дело личное. Пусть себе пробует, чудак человек!
Режиссерская тема тут вся: «Мотор!» да и «Снято!».
Да извлечь из конверта – в конце – заслуженный честный чек.

2005

***


На воде зеленой, там где
Косит яхта волн верхи,
Праздной песенкою станьте,
Невесомые стихи!

На лужайках океанов,
Где – ни вех земных, ни мух, –
Пена слов, как одуванов
Разлетающийся пух.

Настежь – свернутые снасти!
Прежде чем уплыть во тьму:
Вот ты где, земное счастье! -
Сколько есть, тебя возьму.

Нынче гладьте меня, волны!
А обузой небу став,
В бездну черную безмолвно
Сам уйду, как батискаф.

2005

***


Боль жила в человеке.
Что ль была с ним навеки?

Поначалу визжала.
Только всех раздражала.

А потом присмирела.
Боле – воль! Эко дело.

Очень тихою стала.
Моль в чулане летала.

Весь костюмчик, что тело,
Долгим временем, съелa.

2005

***


Оковы пали.

На обломках :
«Здесь был Пушкин»

2005

2006

ВЕСНА’06


Голубь на куполе.
Святой Дух?
Птичий грипп?

2006

***


Возропщу!

Почто
– ёшь твою триста! –
Боже Геологический,
Ущемил ты свой Каспий.
Озеро…
Море…

Еще в детстве, помню, мир прознавать начиная:
“Мама, папа: а если… то почему…?”

И этот – потом вот – старый школьный
Потрепанный атлас
СССР – 39-го давнего года издания
или 40-го.
(от матушки же, видать, из отрочества ее – и достался).

Был там синим пунктиром намечен грядущий путь-выход:
Будто тропой муравьиной – лез проползти меж коричневостями Кавказа,
Тянулся к чернушному (но не безнадежному)
Босфорному разгульному братцу.

Не сбылось!






Нет-нет же, конечно, не спорю:
Многих-многих еще комсомольцев-зеков
Те волны бы поглотили,
И к тому же (как позже узналось)
– перепады там уровней,
Разница, так сказать, в росте…
 
Но – с другой стороны (как еще того позже):
Можно бы ведь систему какую шлюзов…
А что до страстотерпцев,
Так равно унесло
Беломор-Волго-Доном ли… Вислой – Одером…

Дайте волю вселенскую, падлы!

О, шхуночки бедные,
Вы, навечно безвестные сейнеры и фелюки!
Где вода солона, словно кровь,
И смерть настояща.

Печалюсь!

(Опять-таки – Хлебников в Астрахани).

О, Каспийское море!
Каспийское море.


2006

***


Даже Эйнштей
Сломался
Квантовые там все дела
Неопределенности
Сингулярности

Ван Гог – нет!

2006

***


Пойду прогуляюсь
Когда вернусь
Не знаю
Но ты не волнуйся.
Даже экватор
Всего лишь кольцо
Наподобие Садового
Просто немного больше

2006

2007

***


Навек
На теле словесности русской
Песни Высоцкого
Будто татуировка наколоты

2007

***

К. С.


мне очень не радостно
дружок заболел
учу человечий язык

2007

ПИЖОНСКАЯ СТАР-ПЕРСКАЯ ПЕСЕНКА МОСКОВСКАЯ


Сын товарища вымахал вылитым –
Своим папой, жаль – так же – в тоске.
И творится невнятное с климатом:
Стали теплыми зимы в Москве.

Будто тут тебе – Рим или Падуя…
Был мороз только раз, может быть,
И метель проскользила, как, падая –
Платье с плеч, если б верх распустить.

На Тверской, той, что – Горького-Пешкова
И как некогда – вдаль позвала
Только женщина мира ушедшего,
Что, единственно, им и была.

2007

О НАСЕКОМЫХ (3)

(Слишком человеческое):


Нет, не за тем раскрыл я книжку, чтоб
Полз нагло по странице Ницше клоп.
Ах, не за тем, ах, не за тем, ах, не за тем!
А мы его – ногтем! ногтем! ногтем!

2007

СЛОГАН – СЧИТАЛКА ДЕТЕЙ НАШИХ :


Третий Рим повторим.
Повторим Третий Рим.

2007

ГОСПОДЬ, ЕСЛИ ЕСТЬ ТЫ,


в безмерной милости
Мне, беспутному пасынку, хоть что б сказал.
Родители умерли, дети выросли.
А я так и не выяснил:
Об чем базар?

2007

В ЧАСТОКОЛЕ


колючих дней, -
Что называется, -
Не кругло вдруг стало:
Как же услышу души камней,
Кричащие из-за решетки кристалла?

2007

ЕВРОПА

Линде Хевард-Миллс


Ох, и здорово мы вчера выпили, кажется – с Таней
В компании местных ребят.
И куда-то все ехали… А потом еще пыхнули с горя.
Надо б выйти – послушать-узнать, на каком горожане
Меж собой языке говорят.
И вообще – далеко ли до моря?

Словно всем закрывающий выход – автобусный хам,
Даже - хуже: подобно гарем затворившему накрепко старцу
                                                                                            эмиру, -
Сам себе я бываю постыден, паскуден:
Сам собой заслоняю грядущую волю своим же стихам.
Полетали б по миру…
Погуляли б по людям….

Что ж поделаешь, если терпеть по утрам аспирин –
Не мое, – и вообще: я на мир этот глядя,
Вместе с бедным восплачу, но тут же накатит веселье…
Значит, так тому быть. Распахни-ка окно, Катерин:
С бризом чокнись июльским. И с дядей.
Знать, просто – похмелье.

2007

2008

***


Все было так мирненько в феврале,
И вдруг увидали мы ночью в марте:
Поземка корчилась по земле,
Будто кто-то в агонии на асфальте.

Что нынче нам бесы? Есть GRS ! –
Шуткой разрушил один молчание, -
И разве скинутый – тот, – с небес –
Хоть что-то может нам, кроме отчаяния!

А во внешней тьме, там – ори не ори!...
И вновь загалдели не в такт шагая
По перекрестку. И лишь внутри
Стали кто августа ждать, кто мая.

2008