назад вперед

В Туапсе


Весна этого года что-то уж совсем запоздала. Даже здесь, на юге, где снегопады редкость и в декабре, снег до сих пор еще не сошел. Он отползает, отползает, как провинившийся пес, как побитый враг. Серый. Крупнозернистый. Тянется от желтой железнодорожной насыпи. Но все еще таится в петляющей длинной ложбине под насыпью, в прогалинах на ближних пустынных полях, во встречных мелькающих балках. Он жив еще. Очень ему не хочется умирать.

А там, за насыпью, уже встают, как солдатики, стебли молодых трав, наступают бравые командирчики соцветий, - колышутся под легкими ветрами и придвигаются к самому снегу.

За ними (за снегом, ложбинкой, травой, насыпью) – разбухшие черные поля, отроги начинающихся гор, - будто сама земля в этом месте, призадумавшись, наморщила грубую кожу… И поезд объезжает все это, иногда выгибается полукругом (тогда видны сразу и последний, и первый вагон), проезжает, мерно стуча чугунными – под полом – колесами. Катится, катится и подрагивает. По временам проносятся станции, проплывают станицы. Две дородные бабенки топчутся на

проселке у переезда. Детвора выжигает сухую прошлогоднюю травку на желтых откосах. Тогда к железнодорожной копоти добавляется древесная теплая гарь. И смешанный горьковатый воздух наплывами ударяет в раскрытую дверь тамбура.

Вообще, нынешняя весна – сырая. Сырость в воздухе. Долго не таявший снег испаряется, так толком и не растаяв. Надо думать, от этого – и небо какое-то серое. Будто одно сплошное облако. Но не сказать, что холодно. И затуманенное солнце, хоть и не слепит глаза, но уже дает себя знать. И говорня птиц в редких зеленеющих посадках вдоль полотна – все уже предвещает близкую летнюю пору. И дышится, несмотря на сырость, туман и гарь, все-таки уже очень легко. Всей грудью.

Дверь в коридор также открыта. Сквозняк. Там, напротив ближнего - закрытого – купе, приспущено стекло. Ветерок доносит слабый дым и оттуда. Это среднего возраста мужчина в аккуратном темном костюме, взявшись за ручку окна, держит в пальцах той же руки папироску, табачное изделие, уже не часто теперь встречаемое в обиходе. Ветер раздувает ее пунцовый огонек, почему

папироса и не тухнет, хотя мужчина подолгу забывает затягиваться. Он разговаривает с полковником.

И его слова, и вопросы, и ответы на них полковника долетают в тамбур вместе с щекочущим ноздри дымком и заглушаются дробью колес в моменты, когда поезд проносится по ржавому мосту. И тогда еще тени от железных ферм моста бьют снаружи по стеклу окна и пробегают очередью – промеж разговаривающих – по закрытой двери купе у них за спинами.

Немолодой уже, с седыми висками, полковник интеллегентен. Похож на отставного. Говорит неторопливо. С расстановкой. Не без добродушия в голосе. Каким-то тоном человека не то чтобы в глубине безразличного к разговору, но уверенного в своих словах настолько, насколько и допускает наличие истины (пусть хоть минимальной) и во фразах оппонента.

    Обновление, обновление, - кивает головой полковник, - сейчас много

говорят об обновлении. И в армии… Однако в армии, согласитесь, это вещь далеко не такая простая. Говорить – одно дело… Армия – механизм.

Хуже ли, лучше ли работающий, но огромный, отлаженный. Переустройство в армии, тем более в нашей, тем более в нынешнее время…

    Но это ведь нужно, нужно! Необходимо жизненно!… Без этого ведь никак! –

скороговоркой перебивает его собеседник. Отрывает руку от поручня и быстро затягивается. Спустя миг выпускает изо рта округлое облачко дыма и при этом слегка запрокидывает стриженную голову, чтобы направить тянущуюся за облачком струйку в проем окна. Дым, однако, ударяется о плотный воздух снаружи. И еще через пару секунд в тамбуре вновь горьковато пахнет его папиросой.

    Разумеется, нужно! Кто спорит… Но сами судите: армию нашу в ее

сегодняшнем виде, - не в сегодняшнем, - конечно, - ну вы понимаете… - строили не один год. И не два…

    Это все очевидно… Ясно как Божий день: и семьдесят, или сколько там –

лет… и от Петра еще Алексеевича традиции… Но вы посмотрите вокруг! -(человек в

пиджаке вновь выдувает, пытается, вернее, выдуть клубок дыма за окно – как бы в направлении этого самого “вокруг” и выкидывает наконец окурок) – Взгляните! В центрах еще ничего, ну а поглубже!?…

    Да-а… - протягивает полковник. – Знаю, знаю, да кто же не знает: воровство,

пьянство, безобразия…

    И особенно среди офицеров! – с жаром подхватывает собеседник.

Полковник слегка морщит располагающее усталое лицо. Оба немного молчат.

Глядят за мутноватое стекло. Там вновь пробегают предгорья.

    Демократия… либерализм… - Утомленно произносит полковник, - Ну, да

ведь мы же не дети! Это ведь все, согласитесь, слова. Слова… слова… Как там – в “Гамлете” что ли? А на деле… При всех таких же словах (даже и похлеще) и Ленин с Троцким в 18-ом обязательную повинность ввели. В Красной-то, рабоче-крестьянской…



    Ну уж, Троцкий! – взрывается собеседник. – Эдак мы с вами далеко уедем! –

и вдруг, заметив на лице военного легкую улыбку, едва улыбается сам:

    А вы, однако…

    Не говорите… Но что ж это мы? Давайте, что ли, чайку…

Полковник отворачивается от окна и берется за ручку двери купе.

    Коньячку бы сейчас! Откуда-нибудь оттуда, из-за гор бы вон тех… Или уж

хоть какого…

Его собеседник хмыкает саркастически, и оба скрываются за шумно

отодвинувшейся и задвинувшейся вновь дверью.

И снова вагон прокатывается по мосту. Совсем маленькому. И сразу показывается из-за поворота крупная станица.

К часу скорый прибывает на узловую. Но останавливается лишь на минуту. Он, впрочем, может простоять и дольше. Но почти никто из пассажиров не выходит из боязни

отстать. И вновь садящихся тоже почти не видно. Здесь уже, на самом юге (до моря-то вон – рукой подать), ажиотажа на станциях нет. Так – двое-трое спокойных билетников – по деловой надобности.

Исконная южная жизнь, как может быть это, - если принимать в расчет солнце, людской темперамент и горячую кровь, - ни покажется странным, много размереннее и покойнее обыденной северной. А, возможно, запорожцы, переселенные сюда при Екатерине, принесли с собой, вместе с неискоренимым говором, и особенную свою украинскую степенность, порой даже угрюмость, прижившуюся в отрогах Кавказских гор так же успешно, как на свистящих просторах Гуляй-поля. А быть может, только так кажется. Но вот, что до говора, до певучей мовы Шевченко и Сковороды, то она и впрямь незаглушима ни временем, ни близким множеством горских соседей. Так что порой, и даже весьма часто, коренные кубанцы и по-велико- и по-малорусски говорят одинаково вольно, свободно переходя с языка на язык. На богатых базарах так – сплошь и рядом. И тут, на перроне, румяные в цветастых платках женщины настырно и громко предлагают из

закутанных в тряпки кастрюль разваренные дымящиеся корнеплоды, прозывая их то картофелем, то бульбой…

На узловой мимо состава, по соседним, запасным путям пропыхивает старенький-престарый паровозик (в чем только еще паровая душа держится!) А когда поезд, вдруг дернувшись всем длинным нервным телом, трогается вновь, то спустя полминуты мимо проплывает длинный красный деревянный пакгауз, черная блестяще-крашенная водокачка, а позже – в совсем каком-то дальнем, заросшем бурьяном тупике – два обгоревших остова вагонов современной конструкции. А вот еще и печальной памяти «столыпины». Слава Богу, пустые! Ни души рядом. И серозеленые двери нараспах.

Поезд снова набирает ход. Теперь ему катить и вовсе недолго. И рельеф за окном опять потихонечку сглаживается. И в воздухе – солоноватый пьянящий привкус. И небо светлеет, хотя день уже приближается к вечеру. И весна, хоть и наступает вокруг все настырнее, но как-то замечается при этом все слабей. Море теперь совсем рядом. И оно уже главенствует над всей округой. А что касается моря, то для него,

надо полагать, и фактор времени года – не более чем формальность.

В Туапсе прибытие в 17.06. Это конечный пункт следования. Дальше – море, отгороженное от города только зданием порта, построенного еще в том веке. Собственно, порт и создал город. Позже уже к нему подвели железнодорожный путь и соорудили вокзал.

Медленно, словно нехотя, состав вкатывается, как бы умещается в линный пенал, меж двух перронов. Еще до того, как он окончательно остановится, с подножек раскрывающихся один за другим тамбуров то там, то тут соскакивают на дебаркадер пассажиры что помоложе и, увлекаемые инерцией движения, пробегают по нему несколько шагов, прежде чем, чуть отстав от проплывающих мимо дверей, пройти уже просто шагом к зданию вокзала.

Из замерших наконец вагонов начинают грузно спускаться пожилые дамы, деловитые серьезные мужчины, энергичные молодые женщины – некоторые с детьми. Высовываются из дверей чемоданы и баулы. Все это, торопясь и дергаясь, тоже спускается на перрон. Выходит и несколько военных, в том числе тепло прощающийся с

попутчиком - (рукопожатие, предложение помощи с багажом, отказ, благодарности, повторное предложение, отказ, снова рукопожатие…) – давешний полковник.

Вся вновь прибывшая публика из разных вагонов наконец перемешивается в растянувшейся по перрону толпе, которая монотонно движется к двухэтажному зданию.

При входе в самый вокзал бесформенная, в сероватом фартуке, тетя торгует с лотка жаренными в масле пирожками.

    Збирайте, громадяне-граждане! З мясом. З жару з запалу!

Пахнет морем и зеленью кипарисов, высовывающихся верхушками из-за крыши строения, будто заглядывающих с той стороны здания.

Внутри вокзала, справа от зала ожидания, сквозь который, ускорив свое

движение и разделяясь уже на отдельных грамадян-граждан (господ-товарищей) устремляется масса прибывших - (мимо сонных, сидящих или прилегших на деревянные лавки), - в глубине другого, маленького зальца – черная кожаная дверь комендатуры. О чем свидетельствует табличка здесь

же, - под продолговатым стеклышком. Рядом – тоже лавки, но уже не посередине помещения, как в большом зале, а по стенам. Здесь и несколько офицеров в ожидании отправки, или (реже) вновь прибывшие, что, кажется, можно почти наверняка определить по состоянию формы.

Из-за двери – стрекот пишущей машинки.

Внутри – маленький «предбанничек» с молоденьким – почти мальчиком – секретарем за письменным столом у окна. (Он-то и печатает, быстро, как по клавиатуре рояля, пробегая по буковкам длинными пальцами. Неожиданно прерывает этюд, заглядывает, чуть склонившись, налево, в листки бумаг, и снова…) На вопрос о коменданте вскидывает на секунду по-детски удивленное красивое лицо, и, едва кивнув, будто увлеченный своей игрой, возвращается к делу.

За второй дверью комната чуть больше первой. Зато значительно больше заваленный бумагами стол. И крупный комендант в полковничьей форме сидит за ним не боком, а лицом к входящему. А окно тоже не сбоку, а за спиной. И в окно виден прибывший только что состав с

последними выгружающимися пассажирами. На приветствие комендант поднимает полное бесстрастное лицо.

    Здравия желаю! По какому, собственно, делу?

    Корреспондент. Из газеты. Областной. «Наш путь». Читывали?

Комендант, посмотрев на дальний правый угол собственного стола, покачивает

головой. Конечно, определить, утвердительное ли это его движение, или безразличное, невозможно.

    Чем обязаны? – Снова взглядывает усталыми глазами.

    Итересуемся, знаете ли, воинскими частями на побережье. Кроме того,

санаторные учреждения… Ну и порт… Если не против.

    Неймется вам. Пишите, пишите… Ездите… - Буркает снова в сторону, тоже,

впрочем, скорее бесстрастно, чем раздраженно.

    Вот удостоверение. Наша газета, насколько мне известно, в ваших краях в

первый

раз…

Комендант возвращает документ, и , криво усмехнувшись, машет рукой.

    Гласность, гласность… Пишите, ступайте… Вот пропуск. Отметитесь

позже… Только… - (Он окликает уже от открытой двери с вновь видной за ней дергающейся машинкой) – А, впрочем, ступайте…

До порта совсем недалеко. Сие отрадно. Можно пройтись пешком. Короткая и широкая улица с довольно чистыми тротуарами и все с теми же влажно-зелеными кипарисами вдоль, иногда с не зазеленевшими еще акациями ведет – чуть вниз – к морскому берегу с уже видным отсюда тоже двухэтажным кирпичным зданием и серой равномерной гладью за ним, на которой – вдали – будто игрушечный, чернеет одинокий недвижный корабль с тупым носом и двумя прутиками мачт – сзади и спереди двух длинных труб.

Пешеходы на улицах редки. Одна только пожилая пара проходит неспешно по другой стороне (она держа под руку его, складывает на ходу ненужный сейчас летний зонтик); да

проносятся друг за другом двое мальчишек – первый в смешном, криво насаженном картузе, второй – поменьше, бегущий следом, с распатланными выгоревшими волосами.

Пустынно. Никакого транспорта и в помине.

Из-за дощатых заборов – ветви еще не зацветших яблонь, верхи наличников на окнах одноэтажных домиков.

Становится прохладно. Близится вечер. Из-за несколько туманной погоды сейчас не видно солнца, садящегося за портом, игрушечным корабликом и морем. Жаль.

По сравнению с прилегающими улицами, припортовая площадь оживлена. Порт – логический центр города. На площади перед ним, вестимо, проводят основное праздное время прибывшие. И хотя теперь движение и голоса не такие бойкие, как, надо полагать, в начале дня, зато надо всем витает эдакая степенность, как бы значительность, - напускная или действительная, - привнесенная множеством добропорядочных приезжих из северных крупных центров.

Еще продаются все те же коричневые, здесь уже правда приостывшие, пирожки с

мясом, капустой и яйцами.

По бокам площади импровизированные ряды – деревянные лавки и стойки, сейчас, впрочем, почти уже опустевшие. Только несколько неторопливых прохожих лениво поглядывают на большей частью приумолкших (надоело голосить за день) хозяек.

Молодая женщина в длинном не без изысканности платье долго перговаривается с бородатым стариком за широким лотком с весами и разновесными гирьками. Опять картошка. Старая, конечно. Молодая-то даже здесь еще не вызрела. Однако, совсем недорого. Не сравнить даже с Ростовом.

Одинокий квасной продавец торгует из бочки в разлив. Стоит, вернее, при почти пустой бочке, так как теперь, под вечер, берет мало кто.

Спиртного не видно. Может, есть у кого под лотком – самогон или прошлогоднее кислое сухое вино, - даже наверняка, но так – в открытую – не торгуют.

А у входа в здание порта народу вообще нет. Морских рейсов, даже ближних, в это время, видать, не имеется. Буфет, конечно же, не функционирует.


Одинокий старый автомобиль с выключенным мотором и без шофера застыл у подъезда. Тяжелая застекленная дверь открывается с натугой, и стекла чуть дребезжат при этом. Внутри безлюдно и гулко. Никого. Вот только у какой-то неброской двери в нише слева прохаживается военный.

Прямо напротив парадной двери – через зал – открытый выход к самому пирсу. Сразу так и бьет в глаза, распахивается вдруг совсем близкое шумящее серозеленое море. Так что даже видны гребешки невысоких накатывающих волн и слышен их манящий равномерный шелест и легкие удары о твердое – камень причалов…

    Что угодно? – раздается внезапно совсем над ухом не слишком любезный

оклик неслышно подошедшего военного

    Угодно, с вашего позволения, побеседовать с комендантом здешнего порта.

    На предмет?

    Я из газеты. Корреспондент. У меня предписание и удостоверение… Вот и

пропуск


Военный долго, недоверчиво, неприязненно смотрит в упор; проводит взглядом сверху вниз – от лица до ботинок и вновь взглядывает в глаза.

    Подождите! – рявкает вдруг и сразу поворачивается спиной. Подойдя к

двери в глубине ниши и едва оглянувшись, повторяется:

    Подождите здесь.

Так что ясным становится: ждать следует на одном из пяти прямых стульев рядом с дверью.

Из ниши вестибюль здания выглядит еще обширнее, и еще более странной кажется его гулкая пустота. А невидимые отсюда волны все набегают на берег с равномерным шипением там, за выходом на причал.

Это убаюкивает.

Справа, за стеклом окна, выходящего на площадь, сгущаются сумерки. На самой площади какое-то неясное движение. В центре она, будто по чьему-то настоятельному велению, пустеет. Только что прогуливавшиеся пары и редкие покупатели жмутся к краям. Или вовсе скрываются в прилегающие улицы. Сворачивается последняя небойкая торговля.

Разбираются и лотки. Впечатление такое, словно все приготовляется к неведомому обширному торжеству.

Но сколько же торчать здесь, на учрежденческом стуле! Стоит ли постучать в плотно закрытую дверь, или дожидаться от нелюбезного ординарца вызова?…

…Черт знает… Время идет… И волны шумят у пирса. Клонит ко сну. Догорает вторая папироса. И площадь уже опустела.

Три коротких гулких удара костяшками пальцев, и, не дожидаясь приглашения:

    Разрешите!

В большой комнате, тоже – скорее – зале, с обшарпанным письменным столом в дальнем конце, неопрятный военный среднего возраста – лицом к входящему, и давешний ординарец сбоку стола, небрежно развалившийся на таком же, как и в вестибюле, стуле.

    Это еще… - вскидывается военный за столом. Он оказывается капитаном с

лысеющей продолговатой головой, без фуражки, с расстегнутыми двумя верхними пуговицами мундира. На плечи просто

накинута, даже не вдета в рукава шинель.

    Из газеты. Я вам докладывал, - не изменив позы и не смутившись, только

презрительно глянув на дверь, произносит ординарец.

    Га-зет-тчик, - зло усмехнувшись, отчеканивает по слогам капитан.

Он нетрезв. Но уже поздно отступать…

    Что нужно!? – взрывается он вдруг, налегая всем телом на стол, будто

единственно мешающий ему броситься на вошедшего.

    Я просил бы не кричать! Прибыл по заданию редакции. У меня предписание.

В числе прочего, надлежит осмотреть порт, ознакомиться с работой. Вам, кстати, задать пару вопросов…

    Предписание… - ухмыляется капитан, не беря протянутого удостоверения, и

откидывается на спинку стула. – Пред-пис-сание…

Ординарец ухмыляется и отворачивает неприятное лицо.


    Засуньте себе… - Весело выкрикивает капитан. – Вместе с газетой своей!…

    Но позвольте!…

Капитан трескает рукой по столу, отчего что-то в нем громко звякает и

дребезжит. Потом тяжело встает со стула, опершись о крышку стола, и говорит совсем спокойным, даже печальным каким-то голосом:

    Порт осмотреть? Извольте.

Поворачивается спиной и направляется к оказавшейся в дальнем конце зальца, за столом, еще одной двери. При ходьбе он прихрамывает. Просто даже сильно хромает. Так что опирается на черную палку, стоявшую, видимо, с внутренней, обращенной к нему, стороне стола.

Створка двойной двери – тоже застекленной, но с замазанной краской верхней частью – распахивается, кажется, прямо в густоту неба и моря, темные – по контрасту с освещенной залой. И капитан уверенно ковыляет в проем. Ординарец, поднявшийся, было, со своего стула, и зашагавший следом, вдруг возвращается к столу. Он, видать,

что-то забыл: то ли деталь амуниции, то ли глоток недопитой рюмки…

На улице снова звуки. Море… Голоса и грубоватый смех со стороны неопределенных строений и конструкций вдоль причала.

    Парин! Сюда давай…

    Чаво?

    Сюда говорю. Да што ж ты…

Гогот.

Опять, будто извечный фон, равнодушный гул моря. И из-за высокой ограды,

совсем заслоняющей площадь, вместе с запахом кипарисов долетели голоса, звуки движения.

А сзади, рядом совсем, вонь перегара от тихо нагнавшего ординарца.

Зелень волн с белыми гребешками – по левую руку – и огромное, бесконечное, беспокойное море, уже сделавшееся привычным и таким всегда близким, будто вечно, сколько помнишь себя, волновалось рядом и билось об эти черные камни.

Справа – каменная ограда. Портовые службы.

Длинная

шинель и черная палка припадающего на правую ногу капитана. Его сутуловатая фигурка, совсем не внушающая ни страха, ни злости. По крайней мере, с ней – издали – в полном несоответствии недавняя его грубость и странная ярость. О чем, однако, можно судить по одному силуэту…

А вон еще четыре темные фигуры – словно на высокой ступеньке застывшие под какими-то балками – меж оградой и стенкой барака впереди. Фигуры совсем неподвижны и будто очень высоки. Вот одну колыхнул налетевший, с запахом моря, быстрый ветер. И сразу словно дрожь пробежала по телу.

…Все отдаляется и сливается в мутное пятно… Все проясняется, проявляется, чтобы вновь сделались отчетливыми фигурки, море, барак, шинель…

    Что смотрите! – Зловеще зарычал капитан, поймав на себе чужой долгий

взгляд, - У меня приказ. Понимаете: при-каз! На месте… Без суда… - И немного спокойнее: - Прикончили сегодня двоих. Сзади. Штыками. Один рядовой – в госпитале. Налетели средь бела

дня, замки сбили и… Зеленые, красные – кто их разберет… Дьявольская должность. А вы чего хотели?! Война… Вы там, в газетенках своих, вовсе забыли… Засели в Ростове, - парады считаете. А теперь, стало быть, порт вам подавай? Что, драпать подумываем? Верное дело… Одобряю! Дальше-то поздно будет… Кор-рес-пон-дент.

Он умолк.

    Ефименко!

    Слушаю, вашбродь! – козырнул почти сразу вынырнувший невесть откуда

солдат в казачьей шинели.

    Убери этих. – Сказал тихо, не посмотрев, а только кивнув на повешенных.

    Слушаю! – Бодро козырнул еще раз Ефименко и, придерживая левой рукой

шашку, вновь юркнул куда-то в сторону, видать, переприказать кому-то еще.

Капитан опять помолчал. И в длившемся молчании слышался только

равномерный, такой примирительный шелест волн, да несильный ветер порывами с моря

чуть задевал, покачивая, казалось никогда и не бывшие живыми, фигурки.

    А только вы не судите! – рявкнул вдруг капитан неожиданно звонко, сразу

весь развернулся в своей распахнутой шинели, и даже неприятный ординарец при этом как-то чуть отшатнулся в наступавшую темноту.

Капитан быстро и пристально оглядел налитыми кровью глазами штатский

костюм перед собой и вдруг, будто запас злобы в нем выгорел в этой последней вспышке, или сразу вспомнил что-то другое, другое, почти забытое, сказал совсем иным – усталым и доверительным, словно бы просящим прощения голосом:

    Не судите. Не судите нас строго… - И промолчав с секунду, как бы приходя

ненадолго в себя – какого-то тоже давнего и наверное навсегда сгинувшего, - заговорил:

    Разве мы теперь, хоть там на позициях, хоть здесь, люди? Волки, самые

настоящие шакалы. Я три года провел на той, большой войне и

чувствовал все-таки себя человеком. По крайней мере, ни разу не забыл, что я человек. А тут забыл… Иногда колешь штыком, на миг остановишься и задумаешься: человек я или зверюга? Образ человеческий теряем… Не судите нас… На большой войне мы штыковые схватки наперечет помним. Одна, две, три – и достаточно. Годы о них рассказывать. Только и помним их, а остальное на той войне было такое серое, обыкновенное: сидим и постреливаем; убиваем или нет – не знаем, не видим. А знаете, что здесь происходит? Здесь ад. Здесь то, от чего можно умереть, увидевши раз. Мы не умираем, потому что привыкли и совершенно убили в себе человека. Мы пять месяцев подряд, ежедневно, ежечасно, идем штыковым строем. Только штыковым, ничего другого. Понимаете, - пять месяцев видеть ежедневно, а то и два-три раза в день, врага в нескольких шагах от себя стреляющим в упор, самому в припадке исступления закалывать нескольких человек, видеть разорванные животы, развороченные кишки, головы, отделенные от туловищ, слышать предсмертные крики и стоны… Это непередаваемо, но это, поймите, ужасно. Ужасно. А между тем, все это стало

для нас обыкновенным. Я в воде вижу постоянно кровь, - и пью. Иду, и замечаю, что пахнет кровью, или трупом, а мне все равно. Когда я почувствую на своей груди штык, я не испугаюсь. Это так для меня обычно. Я даже знаю, какие боли от штыка. Иногда, когда устанешь безумно, и мысли в голове нет, очень хочется этого штыка или пули. Все равно, рано или поздно… Разве можно уцелеть в этой войне? Нет, не судите. Мы шакалы. И война эта проклятая – шакалья…

Он осекся. Посмотрел еще несколько мгновений красноватыми широко раскрытыми глазами в упор в глаза молчавшему корреспонденту и, больше не сказав ничего, резко повернулся – опять одновременно всем телом и хлопнувшей на ветру длинной шинелью, после чего зашагал, торопясь и хромая, по мусору причала к портовому зданию. Ординарец заспешил следом. И корреспондент, оставшись один, еще какое-то время молча смотрел им вслед, пока тоже не повернулся, стараясь не задеть взглядом смутно видных еще черных висящих фигурок, и не направился в сторону площади.

Командировка, как он понимал, была закончена.


Площадь за недолгое время его пребывания в порту странно видоизменилась. Вместо лабазов, мешочников и торгующихся там и сям крестьян, вместо прогуливающихся обывателей и курортного вида дам, ее заполнила нестройная гулкая, говорливая и похрапывающая масса людей, лошадей, скрипучей и звонкой амуниции и пахнущих оружейным маслом и деревом обозов.

Все это колыхалось, растягивалось и сдвигалось в темноте, подчиняясь, как и положено, чьей-то неявной и уверенной воле, исходившей из центра толпы.

    Сми-и-рна! – Как бы в подтверждение его мыслей раздался именно оттуда,

из центра, высокий дальний голос, и по запрокинувшимся разом – под тусклыми фонарями – красным верхам на папахах он понял: кубанцы.

Протиснувшись меж длинным рядом одинаковых помахивающих хвостами

крупов – (боковине каре) и стеной кирпичного припортового здания, вышел на всю ту же широкую улицу, быстро направляясь к вокзалу и комендатуре.

Кипарисы уже не выделялись густой зеленью на сероголубом фоне неба, а

чернели нерасчленимой массой кроны, сливавшейся в большие удлиненные и недвижные силуэты. И он вздрогнул от очевидной ассоциации.

К середине пути нагонять стал быстрый цокот множества копыт. Прижался к

стене, пропуская крупные фигуры всадников, уходивших по совсем пустой сейчас улице, и потом по другой – смежной, и дальше – за город, за степь и цепь прибрежных холмов, и снова за степь – к Дону, Днепру и Волге.

Кубанцы проходили, эскадрон за эскадроном, - еще и еще, равномерно ускоряя

шаг и перестраиваясь на ходу в колонну по четыре. 1987

Плотина


К чему скрывать от себя самого: он ненавидел плотину. Он боялся ее. С давних пор, с детства она встала огромным железобетонным пределом, отгородившим дальнюю петляющую нитку реки, зеленоватые, синие и белые — такие разные и такие знакомые горы. Наглухо и навсегда закрыла, будто створками страшных ворот, само небо в той стороне — с облаками, зыбкими занавесочками дождей и нежно-золотыми рассветами. С белой остроконечной, будто бы стальной, яркой звездой, садящейся каждое утро за Главную гору. Она разделила, словно наголо без спроса разрезала, весь мир. Его мир! Который, как он смутно, да порою и явно чувствовал, восстановить было уже нельзя.

Оставалась, правда, та его часть, которая — перед плотиной, та, откуда он обычно и смотрел на нее. Здесь вроде бы все было по-прежнему. Звенели железными бубенчиками козы; женщины выходили по утрам за водой из маленьких глинобитных домиков к почти прежней белесой быстрой реке; шел по мотающемуся мостику пастух. Если встать к плотине спиной, то можно ненадолго и вовсе забыть о ней. Не думать. И тогда — как бы ее и нет. Но беда-то в том, что она

была. И это все — женщины, их дети, мужчины, домики, козы, — все давным-давно уже не было прежним. Потому что смотреть на них нужно было только со стороны плотины. Только обязательно повернувшись к ней спиной. А если нет, — то опять она главенствовала надо всем. Словно врывалась серой непрошеной громадой в каждый взгляд. Как лютый, победивший, не знающий пощады враг, готовый перехватить каждый взгляд и страшно отомстить за него. И — лучше — смотреть в землю...

Он еще помнил, как ее строили. И даже еще— до того... Помнил, как уходил в ту сторону, на дальние пастбища отец. Туда, к Главной горе, к догорающей белой звезде, сменявшейся сначала розовым, а потом уже — лимонным и золотым рассветом. Помнил, как — позже — приезжали веселые геологи с огромными зелеными рюкзаками, бородатые и всегда с гитарами. Он любил сидеть у жарких костров, пить коричневый чай из круглой алюминиевой кружки и слушать их грустные и смешные песни. Он любил залезать в большие выцветшие палатки, так нагревавшиеся за день, что вечером, когда везде, кроме как у самого огня,

становилось прохладно, там, в белой палатке, — если перебежать к ней от костра, — снова становилось тепло, как днем. Еще там всегда лежал черный кожаный транзистор, а прямо на полу, — как матрацы, — уютные цветастые спальные мешки.

Больше всего на свете он любил геологов. Их бронзовые красивые лица, черные бороды. Их зычные голоса и зеленые рюкзаки. Их независимых ловких женщин. Их желтые гитары. Он и сейчас любил их. Хотя, конечно, уже давным-давно знал, почему тогда так косо глядели на них все, кто был старше, а молодой еще — совсем как геологи — отец стал уходить из дома молча, почти не прощаясь.

Он помнил, как ее начали строить. Как понаехали в селение — и рядом, в соседнее, и (как говорили) в дальние, за хребтом, — большущие грузовики, одни колеса которых были в два-три раза больше него. Как они уезжали, ревя, по дороге в сторону Главной горы; буксовали в коричневой грязи, взбирались на серпантин, скрывались за бугром, и, — но это уже позже, когда плотина выросла, — ползли по ней, крохотные, что твои муравейчики. А еще до

этого — (он помнил) — образовались по бокам долины две новые горы и стали расти, и двигаться, двигаться друг другу навстречу. Как две медленно — невыносимо медленно закрывающиеся створки. И тогда уже нельзя было ходить на дальние пастбища. И отец стал работать на плотине.

Многие стали работать там. Все вокруг сразу переменилось. Плотина росла, закрывались створки. А что происходило там — с той стороны ГЭС (как стали теперь называть плотину), — о том лучше было и вовсе не думать.

Больше уже никогда не приезжали геологи. Зато в некоторых домах стали часто останавливаться деловитые серьезные люди — в кепках или шляпах, в глаженых брюках, а зимой — в ворсистых пальто. Такие расхаживали по селению и уезжали на строительство с папками под мышками или с портфелями. Конечно, на то недолгое время, что они приезжали, они могли бы останавливаться поближе к ГЭС, — в общежитии, наскоро выстроенном прямо у плотины для рабочих. Но большинство из них предпочитало селение. И им почти всем нравилось ловить форель в реке.

Из этих,

новых, тоже были симпатичные люди. Особенно один. Пожилой, прихрамывающий, с колодкой фронтовых орденов на неизменном коричневом пиджаке. С грустно-добрыми внимательными глазами. Звали пожилого Игорем Филипповичем. Он приезжал чаще остальных и часто, повернувшись спиной к неаккуратному строительству, подолгу глядел на горы. Простояв так, — опершись правой рукой на черную палку, — как правило, вдруг говорил: «Красота-то какая... Господи!» Гулять и дружить с ним было здорово. Говорить о плотине он не любил. Зато весело и понятно рассказывал про электричество: про плюсы и минусы, — как что куда движется и почему происходит. И все тогда становилось ясным и простым, а совсем не таким нудным и страшным, как на уроке физики.

Еще, если его хорошенько порасспрашивать, Игорь Филиппыч мог начать рассказывать, как когда-то летал на больших ночных самолетах и бомбил немцев, и сам был ранен, и прыгал с парашютом.

Но, конечно, никто не мог затмить собой прежних геологов. А может, как думалось ему теперь, он сам к тому времени стал уже старше. И вообще, все сделалось

совсем другим.

Сначала плотину строили только днем. С утра что-то начинало греметь, ездить и скрежетать на ней. Гулкие звуки строительства плыли вниз по реке и заполняли собой всю долину. За первые дни недели он настолько привыкал просыпаться вместе с ними, что всегда в выходные, когда строительство замирало, тишина в первый момент после сна казалась странной и даже страшной. Он уже учился в школе, где строгая географичка тыкала длинной указкой в желто-зеленую огромную карту. Закрывающую всю доску и часть стены, и произносила названия разных ГЭС. А когда с гордостью называла Плотину, то особенно долго держала указку на том месте, где, как свидетельствовала карта, протекала их Река. Правда, места этого с деревянных парт видно никогда не было. Потому что на большой карте оно оказывалось в самом низу. И его всегда закрывал учительский стол.

Если в выходные по утрам бывало тихо (потому что порой — особенно уже под конец — стройка не прекращалась и по воскресеньям), — если все-таки утром было тихо, то днем они часто отправлялись с ребятами на плотину. Он уже сильно ее

тогда не любил. Но все-таки ходил, — всегда с одновременным чувством страха, обиды и интереса.

Порой за ними увязывались две-три девчонки — из тех, которым было особенно строго запрещено не только бегать туда, но и вообще дружить с мальчиками. Девочки эти были сами похожи на мальчиков. И чем-то еще на тех, давних геологинь. И ему нравилось ходить с ними. Хоть, правда, часто приходилось подолгу слушать их глупые, все равно девчоночьи, разговоры. Но при них как-то меньше думалось о плотине, а когда они начинали вдруг хихикать за спиной, было совсем не так страшно смотреть с нее на долину.

На плотине, на той стороне, по которой они подбирались к обрыву, торчал огромный железный кран, похожий на скелет динозавра из учебника. И от его мертвой, запрокинутой вверх стрелы спадал, слегка покачиваясь, ржавый трос. Если смотреть сверху на узенькую реку бывало жутко, то поглядеть вначале на стрелу крана и тут же перевести взгляд вниз, себе под ноги, а потом еще и под них, туда, где начиналась новая пустота, — просто невыносимо.

А вот один раз он все же

залез на самый кран. И ему тогда почти не было страшно.

Это случилось, когда, придя как-то на стройку, наткнулись на сидевших под краном на железных фермах парней из соседнего селения. Те были старше и, уже совсем как большие, курили, привалясь спинами к громоздким конструкциям.

Один из них, увидя новых пришельцев, присвистнул:

— Здра-а-сте!

Другие зареготали. И смех их был неприятным и злым. Эти, курившие, жили от плотины на таком же расстоянии, как и он, но вверх по реке. И конечно, тоже считали плотину своей.

— В штаны не наделайте, — лениво и громко проговорил «поздоровавшийся», когда кто-то из вновь пришедших подступил к краю.

Сидевшие снова загикали. Но еще, — что было всего обидней, — тихо прыснула черноглазенькая девчонка — совсем пигалица, притулившаяся справа от заводилы. Она смотрела на новичков исподлобья, из-под низкой, слегка растрепанной челки, улыбаясь в крепко сжатый маленький кулачок. И взгляд ее был весел, лукав и любопытен.

Как бы с искренним неведением спрашивал: «А что дальше?». По крайней мере, в нем совсем не было злобы, как в глазах ее верзилы-братца и прочих.

— Сам не наделай! — огрызнулся обиженный.

После мгновенной паузы братец-верзила вскочил:

— Что?! — сделал шаг вперед, раздавив грязным кедом красную пачку «Примы», валявшуюся в полуметре. — Салаги! Об вас руки марать не охота! — сплюнул. — Не сделай... Да я хоть на кран вот этот залезу и на тебя оттуда сделаю!

И тогда он вдруг сам услышал свой-несвой глухой голос:

— Да я тоже залезу!

Конечно, все разом повернулись к нему. Но он-то заметил только насмешливо-любопытный взгляд пигалицы.

— Лезь! — серьезно и твердо проговорил верзила. — Ну, чего же ты? Лезь!

Он шагнул к крану на самом обрыве, а потом, с вдруг подступившей яростью, полез вверх. Он крепко хватался руками за ржавые шелушащиеся трубки ступенек и все перебирал,

перебирал их, быстро — в такт рукам — переступая ногами. Он слышал долетавшие снизу голоса, но не смотрел туда. Он видел только небо, медленно плывущее над стрелой крана, и знал, что те, внизу, все сейчас смотрят только на него. Но странно: это было ему совсем, совсем все равно. А не все равно, как он понял уже добравшись до запрокинутой стрелы, было лишь, как смотрела вслед — все с тем же удивлением — пигалица. И когда наконец он спустился назад и ступил подрагивающими ногами на бетон плотины, то был уверен, что и ей не было все равно, долезет ли он до самого верха.

Верзила шагнул к нему, ухмыльнувшись:

— Молоток! — и сильно, но как бы уже дружески ударил по плечу. Потом отбросил щелчком окурок и, полуобернувшись к своим, повторился:

— А салага-то ничего...

С тех пор они было подружились с верзилой и пигалицей. И в те разы, когда они виделись, он снова и снова ловил ее удивленный взгляд из-под челки. Всегда — с некоторым замиранием и страхом — большим, чем когда лез по железным

ступенькам. Он совсем перестал бояться ходить по воскресеньям на ГЭС, и даже обида и злость на нее больше не чувствовались.

Сколько же длилось это? Теперь-то не так просто и вспомнить. Должно быть, месяц. Или полтора. Самое долгое время, в течение которого он не думал о страшной плотине. Или: каждый день он думал именно о ней. Но уже с радостью и сладко-тревожным предчувствием: как будет взбираться на высоченный сырой и каменистый откос, носиться по пыльной террасе наверху и прыгать со сложенных штабелями бетонных плит на железные опоры крана. Или прятаться за деревянными шершавыми катушками черного смоляного кабеля. И ловить вздорные и легкие, как воздух, оклики старых и новых друзей-товарищей. И будет во всем какая-то восторженная необязательность, но и естественная непременность. И он уходил, убегал туда, не дослушав выговора матери или рассуждений старой соседки. Полтора месяца. Они и сейчас непонятным образом как бы вставали цветными кадрами (так бывает порою в фильмах) среди сплошного черно-белого фона: и голубое звонкое небо, качающееся над ржавым тугим тросом крана. И горы, горы, горы — в

любую сторону. Зеленоватая с белыми прожилками вода внизу — далеко-далеко. А рядом — насмешливый быстрый взгляд. И даже — тоже цветное какое-то, — рыжеватое, дразнящее, но и ласкающее слух словцо «жених», пойманное с радостным испугом в первый раз в голубоватом, как небо, воздухе. И изумление и страх восторга перед очевидностью того, что он, этот воздух, — и есть небо!

И что в сравнении с этим были долгие скучные уроки! Непонятные и никому не нужные цифры. Чужие, а потому ничего не значащие, мертвые слова. Манифесты, войны, постановления, уравнения, поезда и бассейны, рифмы и хлороформы... Что рядом с этим была случайная трепка от начавшего уже тогда пить и драться отца, если даже все селение сверху было такое крохотное и далекое. И даже давние зеленые геологи терялись на фоне нескончаемой зелени — вверх и вниз по реке, высоко над которой он глотал коричневатый горький дым «Примы» из красной пачки, а у пигалицы — совсем рядом — только чуть заметно румянилась видная ему щека и аккуратное ушко из-под зачесанных черных волос при этих

приятно-колючих выкриках сзади: жених... невеста.

Полтора месяца он любил плотину может быть больше всего на свете. И за это, как думалось ему, она перестала быть для него страшным пределом в горах, а стала доступным местом посреди старой реки.

Интересно вот только, зачем сейчас так четко и невпопад вспоминается это? Зачем он вообще вернулся!

И уж конечно, нет ни селения за горой, ни пигалицы, уехавшей тем же летом невесть куда вместе с братом, родителями и всеми соседями. Нет ничего.

Он стоял молча. Было тихо. Лишь где-то далеко, судя по звуку, — там у никогда теперь больше не видной Горы, опять прошелестела лавина. Ночь ползла по долине. Он не двигался.

И зачем все всегда возвращаются? Ведь в действительности, ни то, что изначально всерьез любишь, ни то, что ненавидишь, не забывается никогда. Не то! Само по себе все — не то. Всегда есть что-то другое.

Плотина, разумеется, обманула его. По прошествии месяца, или полутора той давней жаркой дружбы, когда легкие праздные мысли,

казалось, сами несли его вперед, а небо, уходя по долине, реке и ущелью, тянулось к лету, и кончался апрель, и зелень гор густела и ширилась, тесня уже даже и белые пики вдали; на самом подходе к заветному подъему его вдруг — откуда-то сверху и сбоку — одернул неожиданный оклик.

— Стой! — по-уставному звонко рявкнул молодой солдат. Но, видать, по молодости своей сразу сбился на миролюбивый тон: — Стой, стой, нельзя туда, парень...

Только теперь, причем даже без особого, — как это ни странно ему показалось, — удивления, а будто просто вспомнив нечто прочно забытое, но когда-то, очень-очень давно уже однажды бывшее, он увидел ряды тугой колючей проволоки за спиной часового — новенькой и звонкой, как и его голос.

— А-а, ка-ак... — начал было он выводить фразу вопроса, ответ на который тоже уже как бы вспомнился ему. И солдат, в свою очередь, будто тоже давно уже зная все это, примирительно проговорил:

— Да никак теперь. Вишь, плотину строят. Автобус теперь до города...


— А... туда... в горы? — спросил он, кивнув в сторону плотины.

— Вверх-то, что ли? Дак, вот из города тоже автобус... А вообще, парень, — солдат улыбнулся, — это все ненадолго. Скоро у вас тут такое будет! Сам-то здешний, что ли?

Он не ответил. Как ни просто и ни естественно было все, волна какой-то все равно внезапной горечи и обиды качнула его и заставила вмиг отвернуть лицо от солдата. И погнала вниз, назад, к селению. Заставляла бежать, спотыкаться, не разбирая тропинок. И плакать, как будто он еще маленький. А рядом никого нет. И он бежал, задевая за ветки зеленых деревьев, не глядя перед собой. А потом вдруг упал. Проехался на скользком склоне по шершавым корням и ободрал верх ноги — от бедра до колена, напрочь порвав брюки. И тогда наконец, хоть и не почувствовал особенной боли, перестал реветь. Сел. Вытер рукой грязное лицо. И все еще изредка подрагивая, перевел дух. Посидел так какое-то время. Прямо на мокрой траве. Пока все, о чем он успел передумать, глядя на солдатика, да и все остальное, — впервые тогда, — не

отдалилось куда-то... Тогда он встал. И прихрамывая, стал осторожно спускаться вниз.

Он оторвал взгляд от мерно струящейся, играющей лунными осколками реки. Темные прибрежные кусты впереди чередовались с темными же прогалами между ними, пока, смешавшись, все вместе не переходило просто в ночь, прямо в которую уносила свои светлые блестки река. Он стал медленно оборачиваться. Вот мелькнули во взгляде черно-белые брызги. Проплыли, едва качнувшись, кусты. Вот он задел взглядом угол дома. Собственного, ветхого, спящего дома. Снова кусочек реки — уже выше по течению, и потому перебрасывающейся осколками чуть настырнее. Замер. Впрочем, что за чушь в самом деле! Тряхнул головой, отгоняя лунные бредни — тревогу последних бессонных ночных часов и, едва все-таки дрогнув, быстро поднял глаза. Недвижимая бетонная громада уходила в черное небо. И заслоняла ночь. И возможный за ночью и за нею самой — рассвет. Вместо него где-то высоко вверху — так, что уже и голову приходилось закидывать, — тянулась равномерная цепь вечных желтых огней. Рев реки, вернее десятка бешеных водопадов по низу ГЭС,

в которые теперь чьей-то неколебимой волей была обращена река, заглушал прочие звуки в той стороне. Но он знал, что странная механическая жизнь и по верху плотины, и в обе стороны от нее — далеко по берегам, и там, где-то глубоко внутри нее, никогда не замирает. Об этом напоминали и гудящие, невидимые сейчас, но тоже никогда не успокаивающиеся высоковольтные провода слева от селения. И, как он подумал вдруг с неожиданной усмешкой, холодные лампочки в доме, которые он, при желании, мог бы сейчас одним движением пальца одарить желтой электрической жизнью.

Но не сделал этого. Только смотрел и смотрел перед собой, пока и все видимое вокруг — едва различимое в темноте, и звуки (реки, проводов, тишины за спиной) как бы не отступились от него, и он на мгновение не почувствовал себя вне всего этого. Но зачем-то поймал себя на этой мысли и тут же, — хотя внутри совсем того не желал, — резко встряхнулся, будто от неожиданного холода. И действительно почувствовал: прохладно... Становилось прохладно. Ночь остывала. Значит, рассвет уже близко. Может быть, уже выполз самым краешком — с той

стороны, из-за дальних перевалов. Да и желтая цепь огней вверху уже чуть побледнела. Или так показалось?

Он повернулся и вошел в дом. Прошел тихо в левую комнатенку. Снова одернул себя: почему, собственно, тихо? Дом был пуст. И даже секунду не помнить этого он бы не мог. Так как сразу при входе обдало духом пустоты, — ветхости, что ли? — который он, как ни старался, не мог вытравить из этого жилища.

Подошел к низкой скрипучей кровати у стены и растянулся на стареньком покрывале — как был, в одежде, даже не скинув ботинки. Подумав, все же рывком согнулся и расшнуровал их. Сбросил. Опять лег.

Прошло минут десять.

Не спалось. И он, вытянув словно наугад руку, взял со стула около кровати красную пачку. Противные едкие крошки полезли на язык. Тогда, быстро вынув изо рта сигарету, он стер их шершавым запястьем.

Небо в той стороне едва побелело. Он увидел это в краешке окна за кроватью. Чиркнул спичкой, и еще до того, как сухой табак зашипел на кончике сигареты, быстрое пламя осветило ее, и его пальцы, и

то, что совсем рядом, а прочее — отпугнуло назад, в глубь ночи.

Пролаяла собака. Вдали. Видать, на каких-то окраинных дворах. Снова все смолкло.

Сон будто бы начал крадучись подступать к нему. И осторожно, чтобы не спугнуть его, он вновь вытянул руку и придавил пальцем окурок в блюдце на стуле. Что-то странное было в этом накатывающем сне. Что-то странное. Гул реки...

Гул реки.

Он открыл глаза. Гул реки усилился. Стал совсем другим.

Громче. Громче!.. Стало вдруг страшно. Он лежал неподвижно.

Неужели так просто?!

1986

Шарф


Минут через двадцать пути я заметил, что его нет. Приостановился было в нерешительности: вернуться? Но идти назад, продираясь через колючие ветки прибрежной растительности, кропотливо выискивать и припоминать весь собственный путь, проделанный только что с такой небывалой еще легкостью, свободой и восторгом; близоруко вглядываться в еле заметную, теряющуюся порой под наползающим снегом тропинку и чертыхаться в поисках идиотского шарфа, — показалось не то чтобы ужасным, а попросту невозможным. И я пошел дальше.

Хороший был шарф. Я схватил и надел его в последний момент перед выходом из дома. И Оля, как всегда зная все наперед, потянулась к нему, уже повисшему у меня на шее:

— Возьми другой, этот обязательно потеряешь. — Но другой, болтавшийся в левой ее руке, — я знал его — был колючим, каким-то узким, длинным и скользким. А этот — широкий, мягкий, с такими изумительно-нежными, ласкающими ворсинками. Вдобавок он действительно был очень теплый. Не пойму даже, из чего он был сделан (шерсть, или этот — мохер...). А на улице, там, в Москве, был

мороз. И рассчитывая (в остальной одежде) уже на здешний климат, до которого от московского дома предстояло еще добраться, я считал его очень для себя подходящим и отпрянул от Оли — может, даже несколько грубовато, нервозно:

— Да не потеряю я ничего!

Да, хороший был шарф.

Впрочем, здесь он не требовался. Потому-то, собственно, он и потерялся, что, спустившись в ущелье, я снял и сунул его за пазуху куртки, которую вдобавок тоже потом расстегнул. Кажется, здесь было на пару градусов теплее, чем наверху. А может, просто потеплело в течение дня. А то, что чем ниже — в горах, — тем теплее становится, так это просто подсознательные воспоминания из пятого класса школы. По крайней мере, при перепаде в 100 метров (а на столько, наверное, я спустился от дома Араиковой родни к реке) температура вряд ли так уж повышается.

Я пошел дальше. Неширокая бурная река катилась, урчала и прыгала слева. Тут и там из нее вылезали большие овальные валуны, и, натекая на них, река несильно вскипала, но не то чтобы возмущалась ими, а, наверное,

просто — беседовала. Вдоль нее шли, не кончаясь, эти самые — довольно колючие деревья, и, спускаясь с безлесой горы, подползал к ним снег. До реки, однако, не доходил. Я шел по кромке снега, ступая на него или на рыхлую землю и даже неяркую траву. А иногда, там, где, изогнувшись, река слишком тесно прижималась к камням, приходилось слегка отойти и карабкаться по скалам. Тогда справа наваливалась огромная заснеженная гора. Но смотреть вверх не хотелось.

Я спустился сюда по коричневому недолгому серпантину, пройдя сначала с пару километров по верху — от дома над ущельем вправо. Спустившись, обнаружил подвесной мостик, перебрался на левую сторону и вот теперь брел по берегу — вверх по течению, — но уже по другой стороне.

Меня прямо-таки оглушило это место. И то сказать: наверху тоже все было великолепно. И вид из большого — в целую стену — окна с белой горой напротив (той самой, по подножию которой я шел теперь), и вышедший к середине дня из дымки, словно проснувшийся и вылезший наконец на глаза, Арарат вдалеке, и солнце, и крохотные,

заснеженные сейчас, две терраски грядок у самого дома, уходящие прямо туда (сюда) — вниз, в ущелье. Там тоже все было здорово. Не то слово! Но здесь просто вдруг оказался какой-то рай (таким, наверное, должен быть настоящий): спокойные ряды невысоких деревьев, влажная рыхлая земля, ее запах, река, болтающая со своими валунами, и эта блаженная, такая знакомая, предвесенняя (в середине-то декабря!) истома, от которой голова кружится и готов броситься от разрывающего тебя восторга в последний снег или просто присесть, лечь на него и смотреть в светлое небо, пока не подступит дремота, и сон...

Но я не присел. Даже не остановился. Только вот снял (и потерял) шарф.

Постепенно, по мере моего продвижения, снега кругом стало больше. А трава как-то незаметно пропала совсем. Стали редкими и деревья. Скалы начали подходить к реке все чаще и ближе. Показалось, что весь окружающий рай чуть крепчает, появляется в нем что-то новое, неведомое, серьезное... Впрочем, это не слишком пугало. Скорее раззадоривало. И чтобы придать себе беззаботности, я закурил.

Собственно, и

тропинки здесь вроде как не было. Или, может, была, но затерялась под снегом, а на камнях скал не различалась вовсе.

За каждым новым поворотом реки — второго мостика не оказывалось. Зато открывались все новые горы. Огромные. Залитые светом. Так, что подолгу смотреть на них было нельзя. Вот уже проплыл — высоко, высоко — крохотный отсюда этот домик на той стороне. Значит, и там заселенная часть горы кончилась. Снег окончательно подобрался к обрыву. Стал к тому же скрипучим. И еще через сотню метров я почувствовал, что начинаю на ходу потихоньку вязнуть в нем.

Вообще говоря, реку можно бы перейти и вброд. Она была неширокой. Но когда я опять подошел к ней совсем близко, стал рассматривать зеленоватую, серую, белую (когда вскипает) воду, темноватые глубины после порожков — иные, должно быть, до метра, — то понял, что самонадеянно заблуждался в этом. Я подумал было, что, если вскарабкаться на дерево, то можно бы прыгнуть на ту сторону. Выкинул окурок в серый поток, как бы продемонстрировав этим свое превосходство над ним, полез по шершавому склону и подполз

почти к самой верхушке. До другого берега оказалось далековато. Река делала как раз здесь нервный зигзаг, и противоположный берег резко уходил из-под наклонившейся над стремниной вершинки. Река, будто живая, опять обманула меня.

Потом под ногами появилась почему-то тропинка. Даже не одна. Я решил (и это тут же подтвердили небольшие быстрые следы, уходившие вверх, на белую гору, и вниз, к воде, и прямо — вдоль нее), что вошел в пределы горной страны баранов, лис и прочей, не видной мне, таящейся где-то живности. Это забавляло. Правда, день уже надломился и стал скользить к вечеру. Помаячив еще пару раз из-за вершин при поворотах моих и реки, солнце наконец совсем заслонилось горами у меня за спиной. Стало прохладно. Теперь бы этот мохер и не помешал. Куртку я застегнул. Пришлось идти быстрее. Но слишком торопиться здесь, на скалах, по которым все чаще приходилось прыгать, стало небезопасно. Я уже несколько взмок, запыхался, да и устал, а внутри стало ныть беспокойство: может, все-таки повернуть? Вновь миновать домик на той стороне, войти опять в область прежнего рая... найти шарф... Но его-то, прежнего,

нет: солнце уже почти село.

Там, где звериные тропки вдруг резко забирали вверх, идти становилось все тяжелее. Я проваливался чуть ли не по колена. Промок. Все дальше, чтобы обойти обрыв, приходилось отходить от берега. Вдобавок, когда остановился передохнуть, оказалось, что сигарет в помявшейся пачке «Ява» больше нет. Вот тебе и рай. Все становилось как-то серьезно. Дышалось с трудом, а стоять было холодно. Везде теперь преобладал белый цвет, если, конечно, не иметь в виду серой реки и уже чуть потемневшего неба.

При этом все-таки красиво вокруг было очень.

Наконец, после очередного поворота реки, стала видна на той стороне коричневая грунтовая дорога, мерно спускавшаяся к воде. Значит, где-то, за одним из ближайших зигзагов, окажется и мостик. Тем более, что вдоль дороги стояли странноватые здесь вышки ЛЭП. И, видимо, чтоб не томить меня романтикой дольше, одна из них оказалась поваленной и переброшенной длинным концом на мою сторону. Я увидел это сверху, со скалы. И сообразил, что до воды подо мной было уже метров шесть.

Далеко ж я, однако, ушел, наверное...

Оцарапав ладони, я сполз с заснеженной скалы. Постоял над водой, на крохотном краешке земли, куда был переброшен конец вышки, и перешел по гулкой конструкции на нужный мне, обжитой берег.

И как странно все устроено. Как плавно и естественно сменяются эти чувства — «райского блаженства» на легкое беспокойство, встревоженность и т.д... Будто густеющее варево. Сколько помню себя, во дворе московского дома вечно шла стройка. Там варили в больших котлах эдакую черную массу — битум, что ли, — нет, — но типа того, — мы называли это варом. Как точно — не знаю. Но только в горячем виде эта штука была совсем жидкой — вроде слабого киселя, а остывая, все твердела, твердела и потом становилась чуть не каменной — твердой, хоть и ломкой.

Я поднимался по земляной дороге.

Сверху река извивалась и мирно серела. Неширокая, длинная. Я вновь вспомнил про шарф. Река отсюда была именно такого цвета. И даже — на перекатах, где белые буруны порожков,

— ну точно: светлые поперечные — на сером — полосы на нем... Постыдное, а более — глупое наваждение. Все-таки шарф было жалко. А дорога все шла вверх. Не очень даже круто. При этом довольно скоро я оказался уже совсем вблизи дома. Даже как-то обидновато-неловко стало за собственные недавние опасливые, романтические помыслы. К тому же скоро и вообще начался асфальт. То есть с некоторого своего уровня земляная дорога оказалась им покрыта. Прогулка близилась к завершению. Лишь было слегка неудобно перед Араиком. Он, должно быть, все-таки уже начал беспокоиться. Оказалось, что не особенно. Только покачал головой на рассказ о моем туризме:

— Ты много прошел, слушай...

Он как раз закончил свои (как договаривались) живописные занятия, и перекусив (надо сказать, что в Москве еще мне подарили и при мне были отличные штатские питательные таблетки — проглотишь штуку и якобы полдня есть не хочется; но и все равно, после реки я был очень голоден) — перекусив плотно, мы приступили к самому милому для обоих занятию. Он сварил кофе. Крепкий. Без сахара. Ровно

две маленькие чашечки — в одной джезве. Я закурил сигарету. И он тоже на этот раз — позволил себе. И мы начали разговаривать. Я сказал бы «болтать», если бы то, что говорил он, не было несколько серьезнее просто болтовни. Араик философ. И мы, как две рыбки в глубь океана, ринулись в дуализм. Стала соображаться эта сцепочка — между павликианами и — дальше — с балканскими богомилами, переселенными в VI не то VII веке византийцами отсюда. Ну а там — до катаров рукой подать. И уже на горизонте, как Арарат в сумерках, замаячил известный швейцарец. Радость этого дня, тепла наступившего уюта и собственного дилетантизма уже не оставляла меня. Мы варили кофе джезву за джезвой. И совсем разморило, когда, вспомнив, что промок, я натянул любезно предложенные другом сухие теплые носки. О конце цивилизации он говорил спокойно, как об окончании вчерашнего ужина. По своему темпераменту Араик — прямая противоположность мне. Он не прыгает от восторгов, но и не цепенеет от ужасов. В его глубоких глазах стоял Арарат, видный еще какое-то время, там, за ущельем под нами, за близкой, огромной горой

прямо напротив, и все века и тысячелетия истории людей и прочего, что некогда приберег на этом Арарате Ной.

Темнело довольно быстро. И скоро уже не видно стало никаких гор. Только река шумела со дна пропасти. Мы долго не зажигали свет. Сидеть в сумерках было приятно. А когда — скоро довольно — и совсем стемнело и он щелкнул выключателем, то выяснилось, что электричества нет.

— Так бывает здесь, — меланхолично сказал он, — выключат вдруг, а потом... И это было здорово: внимать в ночи близкой, но отгороженной от нас камнями стен и скалами гор, реке, знать и чувствовать, но не видеть двуглавого хозяина мест, говорить об Урарту и катарах.

— Ну а потом?! — торопил я.

— Но ведь ничто не кончается, — разводил руками он, — любой конец чего-то — это только начало следующего... — он смотрел на меня, чуть удивленный моим то ли непониманием, то ли несговорчивостью.

Несмотря на весь выпитый кофе, я, казалось, уже засыпал. Я вздрагивал, выпрямлялся, хватал

сигарету и цедил из очередной чашки горькую гущу. Но весь этот прожитый и нежданный — длинный, прекрасный день наваливался на нас всей толщей воздуха, и звуками, и простором, и глубиной, и я думал, что если встать сейчас и доковылять до кровати, то рухнешь без сновидений в черную пропасть.

А река шумела. Река, похожая сверху на длинный серый шарф. И ночь плыла: над рекой, Араратом, ущельем, нами.

Наконец, поднявшись по скрипучей лестнице — прямо из большого с окном холла — на второй этаж подарившего нам этот день замчика, мы разбрелись по комнатам. Я открыл форточку. Свежая, влажная ночь хлынула в лицо. Сна вроде и нет. Я трогаю лежащие на столе у изголовья, узнавая их, тома Нарекаци... Тысячелетней поэзии в переводах символистов... Ранних летописей Византии... Я щелкаю выключателем лампы. Она мертва. Я лежу неподвижно.

Глаза слипаются. За окном капель. Прохладно. Чуть-чуть знобит. Я курю сигарету. Но когда-то и ее приходится забычковать в найденном на ощупь блюдце. А вот то, что темно, — это хорошо. Хорошо... Это лучше...

На сей раз я стою перед огромным самолетом, по низу стального брюх которого — три прямоугольных входа, а двери, откинувшиеся на асфальт летного поля, превращены в трапы. Группа людей в молчаливом отдалении за спиной Высокая бортпроводница смотрит на мой билет у себя в руках. Долго смотрит. Она говорит ровным твердым голосом:

— Но ты знаешь, что теперь уже навсегда? Навсегда...

Я молчу. Я знаю, что могу еще что-то сказать, но молчу. И тогда она медленно поворачивается ко мне спиной. (А я успеваю еще заметить, что в профиль она очень красива). Но она уже идет от меня к трапу. И он начинает подниматься, как раз, когда вновь повернувшись лицом, она встает рядом с ним. Он поднимается медленно, со страшным скрежетом. И я понимаю, что это больше и не трап вовсе, а приподнимая на стальных тросах бетонная панельная плита. Я нагибаюсь к расширяющейся щели. Я вижу лежащую девочку. Маленькую — лет трех-четырех. Я не удивляюсь, что ее трупик совсем цел. Это, соображаю я, мужчина, которого вытащили только что, прикрыл ее своим телом. Она как будто спит. Глазки прикрыты. Она в

белой, абсолютно белой, словно только что купленной, короткой юбочке с тонкими, не помявшимися даже кружевами по низу. Я стараюсь делать все машинально. Работа. Я стараюсь не смотреть на нее, не разглядывать полуприкрытых губок на повернутом влево личике, на кружева, на раскрытую ладошку. И именно потому замечаю и запоминаю все мелкие детали так четко. Я беру ее на руки. И начинаю искать вокруг себя гробик. Его нет. Рядом стоит большой открытый черный гроб — для взрослого человека. Но мне нужен маленький.

— Гроб! — кричу я. — Гроб!!

И понимаю, что меня не слышат, — те, стоящие в отдалении — ее родственники, — не слышат, так как в этот момент я уже в неудобном костюме химической защиты вместе с резиновым противогазом, под которым струится по лицу едкий, разъедающий кожу пот.

— Гроб! — вою я. И мне как-то по-детски обидно, что никто из них не сообразит подтащить ко мне маленький гробик. Не большой, а. вот такой — маленький. Совсем маленький, — у них же есть и такие. Я знаю, я только что видел. Они

стоят на улицах — прямо на тротуарах. Их целые штабеля. Маленьких и больших. Они красные, черные, просто дощатые и опять красные. Их не хоронят — первый, второй, пятый день. И ты привыкаешь ходить между ними по улицам. И только потом, теперь, так точно вспоминаешь, как перешагивал отброшенную крышку, как обходил новый ряд, а потом шел по мостовой — по проезжей части, потому, что по тротуару уже не пройти. И обдавая тебя грязью, мимо едут машины — грузовики и легковые, и те, кто ведет их, тоже привыкли, обдавая тебя грязью, катить мимо гробов, гробов... На площади, странно извиваясь, подходит бормочущий сумасшедший. Подросток в легком свитере и мятых брюках. Он тычет в меня пальцем, и я не понимаю, зачем. Я отшатываюсь от него. Но он подступает и берется за шарф у меня на шее (а я уже в обычной одежде, и серый ворсистый шарф — в вороте старой синей болоньевой куртки). Он тянет мой шарф, и тот мягко сползает с шеи. И я опять на развалинах. Я разгребаю, пытаясь расчистить, груду разлагающихся тел, — я знаю: здесь семья. И хотя уже почти стемнело, отец семьи, оставшийся в живых, старается разглядеть,

— узнать каждого из погибших.

— Артур! — кричит он, — это Артур! — и тычет щепочкой в рассыпающуюся при прикосновении одежду. Я жестами, как могу, отстраняю его. И снова разгребаю руками обломки и пыль. Я должен наконец раскопать их всех: женщину и трех сыновей — пяти, пятнадцати и восемнадцати лет. Я роюсь здесь, на его глазах много часов, но их завалило какими-то переломавшимися дверьми и прижало толстой арматурой, которую подъемный кран не может поднять, так как она сама сцепилась и переплелась с телами.

Уже ночь. Но место освещено ярким прожектором снизу. Среди отошедших и расступившихся я опять наклоняюсь над телом — теперь — крупного мужчины. Я вдруг вижу, что он не один. Прижатое его боком, из-под него выглядывает тельце ребенка. Крохотного — несколько месяцев от роду, ребенка в ползунках. Я опускаюсь на колени, закрываю глаза, но, тут же открыв их, взяв за ножки, тяну к себе... Это оказывается куклой. Большой, один к одному, детской куклой. Я чувствую рядом с собой таких же, серо-зеленых, как я, с хоботками противогазов и

круглыми стеклами на месте глаз. Мы затаскиваем мужчину в раскрытый гроб. Тело его тяжело. И мы сутки не спали. Я спускаюсь с высокой груды развалин. Я срываю, в нарушение правил, противогаз и иду на прожектор. И тут соображаю, что это не специальный ночной фонарь рабочих, а огромный слепящий софит телевидения.

Я вижу силуэт с кинокамерой. И вдруг понимаю, что я — артист... Просто актер в чьем-то бесконечном действе, — на этих развалинах, а сами они — декорации. И те, кто в отдалении — рабочие, спасательная бригада, плачущая женщина — тоже актеры... И тогда я кричу. И падаю в серую мягкую пыль. И кричу. Настольная лампа бьет мне в глаза. За окном ночь. Мне холодно.

1990

Все-таки нам тогда повезло


Однажды, почти уже на закате молодости, мы встретились у станции метро "Киевская". Был странный декабрь, напоминавший собою скорее март. Зимнее, но не жесткое солнце плавало над Ленинскими горами. Было не холодно, снег подтаивал, и даже машины гудели вполне по-весеннему. Не помню, о чем мы в тот раз разговаривали.

Друг мой был всерьез озадачен устройством литературного клуба.

Я жил тоскливо и беззаботно. Не вспомню также, у кого обнаружились легкие деньги. Кажется, у него. Мы подошли к двухэтажке "Сайгона". Очередь, конечно, была беспросветной. Но мой друг отступать не привык. Я же, по обыкновению поколебавшись, привычно потащился у него на поводу. В винном, вестимо, тоже толпились. Но против ожидания - не так густо. Потратившись в меру временем, нервами, матом и девятью, обеспеченными достоянием республики, рублями, мы вырвали у мамули три "белого".

Он хохотал каким-то взрывным, одному ему свойственным, внезапно обрушивающимся на собеседника, хохотом. Настроение приподнималось. Еще не глотнув напитка, мы пустились в обобщения: белый

цвет окружает нас во все главнейшие минуты жизни - подвенечное платье, халат врача, фартук продавщицы в отделе...

Тут же, из автомата, я позвонил Наташе, живущей рядом. Принять обоих, еще и с вином, она твердо отказалась, сославшись для приличия на предстоящую прогулку с ребенком.

Мы присели на лавку в сквере.

Но как ни тепло было для декабря, для нас, вернее, для нашего длительного беседообильного общения, - холодновато.

Зашли в подъезд. Смотря за мутное стекло лестничного окна между .вторым и третьим этажами, я оплавил спичкой крышку первой бутылки. Он грустно улыбался, стоя в привычно распахнутой своей подростковой куртке, мял в пальцах папиросину. Портвейн был обычным. Отвратительным, обожаемым. Но опьянение приходило не вдруг, а плавно, томительно, как вспоминающаяся мелодия издалека.

Он вновь хохотнул. Под окном деловито прошли два милиционера. Один при рации (был разгар антиалкогольного боя - самая ярая фаза ожесточенной битвы).

Не помню, нацепили ли тогда уже этим ребятам на бок черные

страшные палки, от которых, если перепадет, остается красный, а позже желтый след, а еще потом две недели тело - цвета перезрелой сливы. Я забеспокоился.

Он же, презиравший, а быть может, не чувствовавший опасности, снова захохотал. Он рассказывал с жаром о новых невиданных явлениях: выступления поэтов одно хлестче другого, без всякой цензуры и предварительных оговорок с некой Шостовой из ЕНМЦ... Тьма народу: 50... 100 человек!

Залязгали замки квартирной двери на площадке верхнего этажа. Дверь распахнулась, бросив на ступени ломаную полосу света.

Неприятная немолодая тетка выдала обыкновенное: - А ну пошли отсюда! Ишь... пивная вам... сейчас милицию вызову!.

Понуро мы вылезли из парадного. Настроение портилось. Но выпить мы успели только одну, Две еще были с нами, и можно было не думать об отсутствии следующего червонца, скором закрытии магазинов, последующей неизбежной назойливой жажде, нудной дурной головной боли от недопитого, о декабре, резиновых палках и прочем грустном.

Мы снова присели на лавку. На этот раз

молча. Воровато озираясь, я открыл новую посудину.

Сделали по глотку. Он курил свой "Беломор", Я достал "Яву".

- Может, все-таки двинемся еще куда? - предложил я, будучи более предрасположен к комфорту и, как сказано, - к опасениям в незнакомой, чреватой среде. Мимо нас по двору уныло и равнодушно прошагал молодой папаша в очках и длинном пальто, толкающий гэдээровскую коляску.

- Да чего... сидим вроде...

Но разговора, даже о Шостовой и любезной ему литературе, больше не получалось.

- Пойдем! - Я уверенно потянул его за рукав.

- Ну как скажешь, - ответил он, берясь за свой извечный большой дерматиновый портфель, набитый текстами десятка московских графоманов, с одиноким томиком потрепанного американского детектива в глянцевой обложке.

Подогретый выпитой полубутылкой, я зашагал решительно.

Надо было сделать что-то решительное, дабы нарушить ту ситуацию, в которой мироздание уже начало поворачиваться к нам злой стороной... Через двор

- к угловому подъезду заключившего нас внутрь своего двора дома...

- У тебя что там - живет, что ли, кто?

- Нет, - я уже распахнул первую дверь в тамбуре подъезда и внимательно осматривал стенку и внутреннюю дверь, - просто здесь где-то должен быть нацарапан номер кода. (Ведь Код всегда нацарапан где-нибудь рядом, на стене.) – А... понятно, ну да... - он снова хохотнул, - вот: 986! -нашел он и тут же залился уже совсем громко, так что я даже вновь опасливо оглянулся. Но цифры в названном порядке нажал. В двери щелкнуло, мы вошли в теплый подъезд, и она, брошенная пружиной противовеса, с шумом захлопнулась у нас за спиной.

На самом последнем этаже, где уже не было больше квартир, и куда, выйдя из лифта, нужно подняться еще на один глухой лестничный пролет, дверь на чердак оказалась открыта. Точнее, кажется, она была захлопнута, А может, даже забита гвоздями. Но совсем некрепко. Впрочем, нам и так уже было хорошо на этом безлюдном этаже. Но, просунув в дверную щель пальцы, я потянул ее. И дверь без особого труда распахнулась.

Мы оказались

на гулком полутемном чердаке под жестяной крышей обширного дома. Там на полу, между деревянными переборками балок насыпан серый шлак, а слуховые оконца над головой то распахнуты, то прикрыты дверцами. Когда прикрыты, свет дня пробивается из-за дверец сквозь дощатые решетки в них и ложится на шлак странными узорами.

- Ух ты, здорово, здорово как! - без конца приговаривал он, отхлебывая из горлышка бутылки, и большие его глаза словно смеялись в такт прыгающим световым узорам. Молча, лишь пригибая голову, чтобы не задеть частые верхние балки, я шел вперед. И тогда... это он заметил ту странную дверцу в маленькой фанерной кабинке в глубине чердака. Мы протиснулись внутрь.

Кабинка была совсем крохотной - на трех-четырех человек. Но с дощатым столом посередине и грубыми лавками вдоль стенок, любовно и аккуратно оклеенных изнутри цветными вкладышами из журнала "Огонек", а может, "Работница". Одной из своих сторон кабинка примыкала к наружной стене дома с круглым, открывающимся, как иллюминатор, оконцем на проезжую улицу.

Мы увидели под собой переулки,

и дома напротив, и их крыши, на которые уже стал опускаться низкий вечер. А машины внизу шуршали, фыркали, торопились и потом невпопад гудели, а чуть позже по очереди стали зажигать красные крапинки огоньков. В лица нам из-за окошка, когда его открываешь, ударял пьяноватый воздух и запах талого снега.

Стакан, конечно, был здесь же.

Это, надо думать, ремонтные рабочие устроили себе туг такой вот закуток.

Мы сидели на шершавых скамьях друг против друга, и у нас был стакан, курево, и еще, наверное, бутылки полторы белого портвейна.

А над нашими головами, отделенные от нас только тонкой ржавеющей жестью, с той ее стороны, ворковали и цокали по крыше лапками голуби.

- Ну как здорово! Как во сне! Прямо рай какой-то! - все приговаривал он, смешно втягивал голову в плечи, моргая недоуменно, и все хохотал, хохотал. И тогда было слышно, как голуби - там - хлопали крыльями, вспархивали. Опасаться нам теперь было некого! О нас не мог проведать никто, кроме разве что этих же голубей да еще, может, каких-нибудь кошек - над и под

нами.

Даже местные рабочие, если и водились окрест, вряд ли сунулись бы сюда. Ведь наружная дверь чердака была ими давно заколочена, а сегодняшний трудовой день кончился.

Сейчас меня порой удручает, что я не могу точно вспомнить, о чем мы болтали в тот раз. Уже не о Шостовой. Должно быть, об истории средних веков Европы предмете, равно милом для обоих.

Или он, в очередной раз изумляя, излагал суть учения - например, Ареопагита. Или вдруг демонстрировал знания древнегреческого или латыни, со словами которых играл так же легко, как и с оборотами русского мата. А может, мы декламировали друг другу стихи. Вряд ли собственные.

Скорее - пастернаковского Верлена. Я часто просил его читать вслух вот это: "Я - Древний Рим периода упадка..." Только помню, что, захохотав уже в бессчетный раз, он сказал: "Не хватает только, чтобы эта дверца вдруг распахнулась и какие-нибудь красавицы молча внесли нам подносы с виноградом и персиками или кальяны".

- Да, какие-нибудь индийские гурии, - подсказал я.


- Тогда уж - пакистанские, хмыкнул он.

Действительно не хватало только их (пусть пакистанских), и казалось, стоит лишь подумать...

Нет, была полная уверенность, что, после того как мы оба с ним об этом подумали, дверь вот сейчас распахнется, и они войдут, шурша шелками, качая бедрами.

И чтобы спасти ту часть собственного сознания, которая уже была абсолютно в этом убеждена, из некоторого другого его уголка, я выдавил: - Нет, это больше похоже, знаешь, на мансарду - например, Ренуара. А там ведь нет гурий...

- Будут, будут! - уверенно закивал он и, выхватив изо рта "Беломор", нетерпеливо-утвердительно замахал рукой, - еще и мансарды, и гурии будут - ренуаровские, пакистанские... Не бойся!

Мы довольно редко встречались после того раза. Начались другие времена. Интересы и ситуации развели. Он был занят литературным процессом, кажется, что-то издавал, в чем-то участвовал. Я мотался по Закавказью и Прибалтике... Мы виделись все реже. Борьба с алкоголизмом кончилась. Но вина все дорожали. И где теперь та

Шостова?..

Мой друг погиб спустя четыре года. Тоже в декабре. В той же подростковой курточке с "Беломором" в кармане и портфелем в руке. Он так и не увидел ни гурий Востока, ни монастырей или мансард стародавней Европы. Выпив портвейна, он вышел ночью в декабре на пустой проспект Мира.

Его сбила одинокая машина с яркими фарами.

Недавно я увидел его фамилию на обложке престижного литературного журнала в списке авторов, намеченных для опубликования в текущем году. Она значилась, кажется, после Солженицына и Соловьева, Рядом приписано: "из литературного наследия".

Я курю сигарету "L&M". (Сдается, у нас теперь это аналог тогдашней "Явы".) Смотрю с балкона на вечерний город. Я думаю: а все-таки тогда нам повезло.

1992

Колесо


Памяти Алексея Дороднова.

Памяти Наташи.

День был светлый и теплый. Настоящий день весны. Разве что несколько ветреный.

Мы немного помолчали.

    Я вот тут придумал смешную штуку, - сказал вдруг Слон.

??

- Постригусь наголо, или наоборот, - натяну парик, в общем – замаскируюсь; возьму у тебя пишущую машинку и стану почтальоном. Буду ходить – разносить телеграммы. И сам их печатать.

Я оживился.

    То есть? – Удивленно вскинулась на Слона Наташа.

- Ну, будет разносить телеграммы… - Махнул я ей. – Отличная идея! Только… Ты прервал одно мое тоже серьезное размышление…

Слон глотнул пива из золотистого стакана. И я машинально повторил его движение, прильнув губами к своему.

    Никак не могу сообразить, какой раз главней: третий или четвертый…


    Четвертый. – Почти мгновенно и абсолютно уверенно ответил Слон.

Я замолчал. Теперь уже сам задумался о его удивительной твердости и этой уверенности.

    О чем вы, ребята? – Наконец нашла в себе силы Наташа. Она глянула

попеременно на нас.

    Как бы тебе объяснить? Три – основа всего… - Начал Слон, все с той же,

почти даже обидной точностью имея в виду как раз именно то…

    Ну, Наташа? – Перебил я его, - какой раз лучше: третий?… - Я вовремя

осекся. Она снова повернулась к Слону, успев лишь автоматически бросить на меня непонимающий взгляд. А я улыбнулся, потому что подразумевал, по наглой своей сущности, кроме прочего, а может даже в первую очередь, конечно, и то, что она так и не успела схватить.

    Три точки определяют плоскость. Пространство трехмерно, - продолжал тем

времсенем

увлекшийся Слон, тоже не придав моим последним словам значения, - поэтому изначально главное - три. Но четыре – движение. Динамика. И любое творчество – четыре. Кроме того вообще: жизнь – это два. Один – ничто. А два – уже все. Четыре же – идеальная двойка. Двойка в квадрате. Жизнь в движении.

    А-а… - Протянула Наташа с легкой, чуть удивленной улыбкой. И неясно

было, что удивляет ее больше: это ли наше с ним взаимопонимание на птичьем языке, или праздный предмет разговора на нем.

Стало смешновато.

Мы опять помолчали.

Наташа, сидя за большим овальным столом напротив, смотрела немигающим долгим взглядом мимо моего левого плеча. Она задумалась. Интересно, что могла она видеть там, за моей спиной? Я крутил в ладонях высокий стакан, белая оседающая пена оставляла на внутренних стенках белесые разводы.

Балконная дверь позади меня была распахнута, и иногда я слышал из-за спины легкий шелест занавеси, чуть

волновавшейся в проеме. За ней, (если выйти и опереться о парапет над шумным проспектом), - над старинным зданием городской больницы, над бесформенной зазеленевшей уже массой деревьев, - как и положено, плыло синее небо с редкими медленными облаками; а еще, прямо напротив балкона, далеко, в самой глубине ЦПКиО мерно поворачивалось, высоко вдаваясь в небо, колесо обозрения. Крохотные человечки проезжали в разноцветных кабинках. Звуков оттуда было уже не слыхать.

Я вдруг подумал, что сидеть за столом, попивать холодное пиво из высоких стаканов, когда попеременно кто-нибудь доставал из ящика на полу очередную пару запотевших бутылок, вяло поедать крошащуюся брынзу и плести милую невесомую чушь с милыми людьми, - чересчур уж здорово.

    Я пойду. – Сказал я. Хотя конечно же, вставать и идти мне ужас как не

хотелось.

    Да брось ты, - пробасил Слон, - классно же сидим.

    Нет, нет. Я решил. – по возможности твердо произнес я. И тут почувствовал,

что и впрямь обязательно сейчас встану и пойду, - тем обязательнее, чем жарче они вдвоем начнут отговаривать меня и увещевать.

Я встал.

    Я придумал: возьму с собой бинокль и бутылку пива. А вы смотрите. И мы

вместе выпьем: я там, а вы на балконе.

Должно быть, я сказал и подумал так, идя непонятно с кем из всех нас троих

на компромисс. Но сразу понял, идея – верняк.

    Точно! – тут же отозвался, воодушевляясь, Слон. – Иди! Решил – иди. Тебя

когда там-то ждать

    Выходите минут через пятнадцать. И смотрите все время на люльки

Они остались за столом.

Когда, выйдя из этой, сегодня собственной моей квартиры, я еще только спускался в лифте с бутылкой пива в пиджачном кармане, меня охватило знакомое щемящее и чуть тревожное чувство.

Я обогнул угол дома. Перешел – в

прогал между волнами машин – проспект в неположенном, но кратчайшем для моего пути, месте. И направился к парку культуры.

Я остановился, не доходя подворотни 1-ой Градской больницы. Мне предстояло, миновав территорию с ее корпусами, пройти участок какого-то вечного, с детства знакомого, строительства – между задней их стороной и дощатым забором парка. Там будет выломана доска. Утоптанная тропинка по высокой куче черной земли вперемешку с мусором выведет – мимо добротного кирпичного, всегда почему-то заколоченного сортира – прямо к колесу. Зная наперед все это, я остановился здесь, еще со стороны фасада главного корпуса. Мне было немного грустно. И легко. И так же – наперед, как про тропинку, забор и мусор, - я знал, что чем дальше буду уходить от дома, где они, теперь уже вдвоем, остались сидеть за овальным столом, тем грустней и легче мне будет.

И еще я подумал, что когда-нибудь напишу обо всем этом. Собственно, он уже написан, этот рассказ. А сам я просто внутри него, зачем-то, кем-то давно придуманного.

Чердачное окно здания над самой подворотней было выбито и будто кем специально перекорежено, что выделяло его на общем фоне старинного желтого двухэтажного фасада. Я смотрел на него, стоял на месте и думал про написанный рассказ. А потом прошел подворотню. Пересек, не встретив никого, строй-участок. Протиснулся в щель забора. Сбежал по крутой тропинке… И сразу вышел к шумным аттракционам.

Был выходной.

Народу в парке оказалось порядком, и к колесу подвивалась длинная очередь. Я встал в самый конец. Коричневый футляр с биноклем болтался на бедре, и карман оттопыривала бутылка пива. Нет! – открою только в кабинке.

- Далеко брали? – Сразу спросил занявший очередь за мной среднего возраста и вида мужчина. Подумалось: иногородний.

    Далековато. Да и давно… - я протянул бутылку.

    Что вы! Спасибо! Одна мне все равно ни к чему.

Я вышел из очереди. За обещанные пятнадцать минут можно и не успеть.

Грустно. Вернувшись, нужно будет спросить у Наташи, не грустно ли было и ей глядеть в их, второй, оставленный на столе бинокль…

Проснувшись накануне утром раньше всех, потому, что ему нужно было куда-то смотаться, Леша И. (вдвоем с Наташей они оставались у меня на ночь), обнаружил в доме два старинных бинокля. Вылез на балкон, и стоя там в белых трусах, рассматривал город. Видел ли я его тогда? Или он сам рассказал об этом позже, когда встал и я? Должно быть, тогда и зародилась мысль – посмотреть на дом и балкон с колеса, а не наоборот (как обычно).

Вновь подойдя к очереди, я задергался, так как не увидел давешнего мужчину, да и других, стоявших рядом, которых всегда примечаешь на всякий случай, если думаешь отойти. Пройдя вдоль вереницы людей, нашел его. Среди других он уже поднимался по массивному маршу фундамента на площадку – к кабинам. Очередь шла быстро. Колесо работало не останавливаясь. Каждый, севший в кабинку, медленно проплывал один круг. Не как раньше, - когда-то, - заполнялись они все, и быстро прокатывались три круга. Билеты тоже теперь

продавались не в отдельной кассе рядом, а прямо здесь же, при самой посадке. Надо бы подождать, чтобы угадать сесть в четырехместной кабинке – лицом к дому.

    Давайте что ли сюда. – Подал голос иногородний.

В кабинке мы оказались только вдвоем. Он сидел на скамье у меня за спиной – наискось. Мы медленно поднимались. Поплыли вниз верхушки зазеленевших лип и высоких тополей. Коробочка тира с частыми хлопками воздушек, уменьшаясь, стала похожа на большой коробок спичек.

    Не хотите ли глянуть? – Я, полуобернувшись, протянул ему бинокль.

    О-о…

Мы приближались к апогею. Когда перевалим его, станет четко виден большой дом за парком и больницей, на той стороне проспекта. Вот он уже показался над верхушками деревьев.

Я стал открывать о жесть дверцы морщинистую крышку бутылки. Разодрал палец. Привычная несильная боль в обычном месте и струйка тепловатой, горькой на вкус крови слегка отвлекли внимание. Но вот мы уже на

самом верху. Я взял из протянутой руки бинокль. Балкон. Белая фигурка вышла к каменному барьеру. Как просто! И глупо. Я запрокинул бутылку. Отпив треть, прильнул к окулярам. Фигурка скрылась в проеме двери. Только мелькнул край светлой одежды. Еще колыхалась синяя занавесь. Они не увидели. Не увидели! Да и кто это был? Я не мог сообразить: Слон? Наташа? Ее вернувшийся Леша И.? Стало обидно. Я снова предложил пиво попутчику. Он опять отказался. Впрочем, все давно уже ясно. И давно написаны все рассказы. Надо топать домой. Вылезать и топать. Какие глупости...

А может они все-таки сообразят выйти еще раз? Кабинка подползла к платформе. Я нащупал в пиджачном кармане фантики и кругляшки металла. Еще круг (новый билет можно купить, не выходя). Попутчик, поблагодарив, вышел. Я развалился на сидении с чувством завсегдатая. Компания из трех молодых людей повскакивала за железную дверцу. И в этом новом составе мы опять поползли вверх. Севшая рядом миловидная девчонка все переговаривалась с парой - за моей спиной. А в другой кабинке, которая по пути наверх была все время над нами, а когда пойдем на снижение,

сразу окажется ниже, сидели их друзья. Я сунул дурацкий бинокль девчонке.

    Ой, смотрите! – Радостно взвизгнула она. И потом все трое поочередно

разглядывали маленьких человечков внизу, и высотные со шпилями здания вдали, и многостворчатую монументальную постройку Центрального входа – на границе парка.

    Га-а-ля! – крикнул, махнув рукой, парнишка из-за моей спины кому-то уже

далеко внизу.

Подул ветер. Стало холодно. Да и противно. Кабинка качнулась.

Ухватившись за медленно проезжавшую спицу, я стал раскачивать ее сильнее. Парень сзади безмолвно присоединился. Девицы визжали. Я смотрел в бинокль, приноравливаясь к качанию люльки. Никого…

Но как я не сообразил!!! Стало смешно собственному тугодумию. Ведь это

случится на четвертый раз! Конечно. Иначе, зачем бы и быть рассказу! Я чуть было не ушел, не прочтя его. Даже страшненько стало. И я отправился в третий

рейс, заплатив тете, захлопывающей дверцы, сразу за два круга вперед.

На третий раз сзади сидела солидная пара. Она придерживала, слегка

отстранив мизинец, темные большие очки на глазах и что-то негромко поясняла ему, поводя свободной рукой над прудом с гребными лодками; рекой с катерами; грузовичками на набережной той стороны. Я больше не предлагал бинокль. И не взглядывал на дом. Я все уже знал. И никто не вышел на балкон. Третий круг был пустым и скучным. Даже ветер унялся.

Вот, наконец (естественно, я оказался в кабинке один) на четвертый обычный раз на балкон вышел человек. Я прильнул к давно наведенному на резкость биноклю. Фигурка увеличилась в шесть крат. У парапета стоял Слон. Он смотрел на меня в свой бинокль, и как раз когда я плыл вниз – от апогея к верхушкам лип, - уверенно вытянул свободную руку вправо, давая понять, что видит меня. Я качнул кабинку. Он повернулся, - еще до того, как я, должно быть, выплыл из поля его зрения, и ушел в распахнутую балконную дверь.

Я поплелся домой.


Я подобрал старую пластмассовую каску на площадке строителей и зачем-то выловил там же мяукавшего кота. Оказавшись на руках, он заголосил много сильнее. Так что одна из двух пенсионерок, как и сорок минут назад беседовавших у подъезда, даже строго спросила:

    Ваш кот?

    Мой! – Бесчестно и справедливо ответил я.

    Убери кота! – Закричала Наташа, как только я вошел в квартиру. И мне

пришлось выпустить его на лестничную клетку.

    Терпеть не могу кошек. – Примирительно улыбнулась она

Их было за столом трое. (Успел вернуться уже и Леша И.). В проем

открытой двери за отодвинутой занавеской на голубом фоне мерно двигалось далекое колесо.

    Витюша… Ну что… - Обернулся ко мне уже слегка соловелым лицом Слон.

    Четыре главней. Четыре… А ты так и не посмотрела! – Не выдержал я.


Она подняла чуть удивленные глаза:

    Я не выходила. Там ветер. Но мне ведь видно и отсюда. Знаешь, почему-то

все это было грустно.

1988

Оборотная сторона


Ты, браток, пойми: я ж ведь как раз парень интеллигентный. Не в смысле, что там два курса «керосинки» отбарабанил, а так вот – просто, - по жизни. Дел этих сроду не секу, не люблю и не касаюсь. И, кстати, на зоне не был. Раз, правда, совсем чуть было не залетел. Обошлось. А история тогда вышла уматная – ты чего, я те дам!

Была у меня телка в Харькове. Я там по геофизике пахал – в восемьдесят шестом, не то – в восемьдесят седьмом. Так она запала – не оттащишь. Ну и у меня на нее – двумя руками не согнешь. А видимся-то редко. Я ж туда – наездами только, в экспедиции вроде. Или она когда – в Москву ко мне. Но уж как встренемся, - сам понимаешь: иной раз по суткам из койки не вылезаем. Все выходные, считай, так и проработаем. Вообще, я сильно к ней тогда прикипел. Жениться даже хотели.

А был у меня кореш. Сосед. По старой еще квартире. Я ж тут, в восьмом, где «Диета» жил. Он, сосед, скульптором был. Какую-то свою даже академию кончил. Но что ли по искусству у него что-то не срослось. Или платили там мало. Стал он,

короче, памятники на кладбищах лепить. А пил круто. И так вот: месяц повкалывает, копейку зашибет, потом гудит два. Ну, не два, может – полтора… Короче, ты меня понял. Причем, по пьяни оченно со мной любил побазлать, особенно про перестройку, политику разную. Или за баб. Я ж тогда, как ты бы сказал, - «отвязный» был. Дамам нравилось.

Так вот. Раз зимой слупил он тыщи полторы. По тем-то деньгам, в восемьдесят седьмом, - прикинь! – полторы тыщи! И зовет меня в кабак. А на той стороне, - помнишь? - гадюшник еще был. «Шоколадка» назывался. Ну… ну… ну… Нет! – не в том, что сгорел, в следующем… Ну да, раньше «Таврия» была. Но это до того еще – в семидесятые. А потом «Шоколаку» сделали… Так, короче, мы с ним коньячины набрали. Тогда ж еще эта – борьба с алкоголизмом была… А? Да!… Страшное дело!… Горбатый – хер лысый!… В той «Шоколадке» только шампанское и давали. Ну нам-то по фигу. Я ж говорю: Леха при бабках. Лехой его, скульптора, кстати, звали. Так-то

вообще – Алексей Гаврилыч. Но у нас все Леха, да Леха. Тезка, стало быть, твой. Так он, значит, из-под полы где-то желтого рублей по двадцать пять взял. Забурились мы в «Шоколадку». Сели. Культурно так. Шампуня заказали – на стол. Коньяк – с собой рядышком, под лавки по пузырю. А Леха, - он это, с разговором был: - Отлично, говорит, - сейчас «коблер» пить будем!

Мы в бокал шампуня плеснем до половины, а сверху – коньяку. Что отопьем, потом уже только коньяком доливаем. Забирает! Закуски там разные… Душевно, короче, расположились. Потом лабухи подвалили, - забацали.

И только что-то меня повело. Харьковская эта вспомнилась…

    Знаешь что, - говорю, - Леха, а рвану-ка я сейчас в Харьков.

А пятница как раз была, и денег у меня на кармане – аккурат на дорогу туда-обратно. Думаю: ночью в поезде просплюсь, утром – к ней; суббота-воскресенье там, а к утру в понедельник – назад…

    Да брось ты, - он говорит, - хорошо ж гуляем. Давай лучше

еще вмажем.

Ну, понятное дело: вдвоем-то, в компании ему веселей…

Вмазали.

    Нет, - говорю, - все-таки поеду…

Он говорит: - Да ты что, из-за телки, что ли, когти драть будешь?! Вон их, гляди сколько! Снимем, если приспичило!

А рядом, через столик, и впрямь две биксы сидели. Ничего, симпатичные, особенно одна. И главное, пустые, - без мужиков.

Еще по фужеру освоили. Леха говорит: - Так этих-то ты давай, пригласи…

Ну туда, сюда. Короче, я подваливаю: - Разрешите, - говорю, - вас на танец! – симпатичной которая.

    Ни фига, - она говорит, - не танцую.

Потом опять приложились. Я – по-новой. Обычное дело. И только подруливает ко мне халдей ихний, ресторанный: - Вы, - говорит, - ребята, этих кошелок не трогайте. Эта, что справа, она тут жена официанта нашего.

А я ж заведенный уже с «коблера». – А что, - говорю, - такого? Я ж ее пока, по-моему, не насилую. На

танец только приглашаю. – И давай опять! Телки хихикают. А официант обратно ко мне, и говорит, сука, так ласково: - Пойдем, - типа, - со мной на кухню. Разговорчик есть.

Я б трезвый, конечно, тормознул. А тут – все ж до фени. – А чего, - говорю, - и пойдем!

Леха мой сидит рядом совсем. Ну, понятно, - косой. Но меня-то не пьяней. Он же вообще здоровый как лось. Говорю же: скульптор. Ручищи – во! Но, - ты понял, - не врубается…

А там, на кухне, - известное дело, - они на меня всей шоблой своей навалились – человек в пять. И, - знаешь, - этот дом-то, где «Шоколадка», он вроде буквы «П» такой, только если б эти, ножки, что с боков – покороче; а торцом – длинным на проспект повернут. Так вот, сзади, в самом углу правом, у них из кухни черная дверь оказалась – аккурат во двор. Так они меня на улицу за дверь вынесли, и давай там охаживать. И так, и эдак, и ящиком каким-то по репе… А потом – брык – все разом назад, и сами дверь изнутри за собой захлопнули.

Остался я, значит. Снаружи, во дворе. А говорю же: февраль, что ли, был. У меня прикид-то весь верхний – там, в гардеробе. Я поднялся. Смотрю, кажись, - ничего, целый. Дверь дергаю – заперта. А холодно… Пошел себе, по тротуару, угол обогнул, на проспект вышел и с главного входа опять внутрь, в кабак заныриваю. И в зал. Гляжу: скульптор сидит себе, где сидел. Я через зал – к нему. И мне, как на зло, прям – нос к носу – навстречу опять халдей. Не тот, что снял-то меня, а как раз, как выяснилось, муж той биксы; он, между прочим, больше всех там, за задней дверью надо мной свирепствовал. А тут – раз – идет себе среди столиков, пропеллером крутит. И так, знаешь, поднос с пузырем на одной руке держит… Что-то я озлился! Ка-ак вмочил ему копытом – прям посередь зала. Шампанское в одну сторону; он – в другую. Я еще. Красота, блин! Шум, гам. Все повскакивали. Меня держат. Опять их братва кухонная повысыпала. А Леха опять сидит, с понтом, не въезжает. – А чего, мол, такое?… Да в чем дело?… - Меня эти гаврики опять на кухню к себе затащили, давай там

по-новому буцкать… Но тут как раз менты поврывались: выдернули. Дальше я смутно помню: отвезли в отделение, протокол, вроде, составили; сами еще напинали, а под утро – коленом под зад.

Домой я дочапал, спать завалился. Только помню, на скульптора Алексея зол был. Что ж, - думаю, - гундосый такой: за друга не встрял! Но часиков в десять он сам заявляется: - Ой, чего-то, - говорит, - я вчера не просек, то, да се… И тоже весь помятый какой-то. А у меня бестолковка гудит. Так-то, вроде, ничего. Глаз только заплыл слегка. Ну, глаз – известное, - думаю, - дело – не жопа, проморгается. Гудим дальше.

Но ты слушай, к чему рассказываю.

Короче, отгуляли мы. Бабки пропили. Потом, вроде, и в Харьков я съездил. Проходит дней десять.

Просыпаюсь утром рано. Тоже с бодуна. Башлей нет. И как-то вообще… не кругло мне. Ну, прям, как чувствовал…

Звонок в дверь. Открываю. Парень стоит. Так, моего же, наверное, возраста, чуть, может, старше.

    Вы, - говорит, - такой-то:

Кудряшов Павел Владимирович?

    Я.

    Ну, пойдем, - говорит, - Паша, - и удостоверение показывает: следователь,

уполномоченный Сергеев.

Я говорю: - А в чем дело?

А он: - Вы в «Шоколадке» такого-то февраля были?

    Обязательно, - говорю

    Драка была?

    Ну, была. И что теперь?

    А то, - говорит, - что плохо, Паша. Этот официант-то, Зыкин, которого ты

побил, - в больнице он до сих пор.

Ни хрена ж себе!

    И что, серьезно?

    Да нет, - он говорит, - не думаю. Но факт есть факт. И к тому же –

заявление…

А у подъезда уже УАЗ ихний. И привозят меня в 12-ое. Ну да, за памятником, где трамвайные пути…

Там их уже двое следователей: показания снимают. Все уже в натуре. Ну я рассказал, как было. Прям, как вот тебе. А Серегин этот, что меня

цапнул, он парень вообще ничего оказался. Другой, который с ним в кабинете, он, видать, злыдень тот еще. Молчал все. Карандашиком постукивал. А этот говорит:

    Да-а, все беды из-за этих мочалок! Я ж ведь, кстати, тебе, Павел, верю, что

они, халдеи, тебя первые отдуплили. И вообще у нас у самих давно на эту шушеру из «Шоколадки» зуб. Но пойми: они же тебя аккуратно сработали. На задах. Во дворе. Свидетелей никаких… А ты этого Зыкина – при всех… посередь зала… весь ресторан видел…

    Ну и что, - спрашиваю, - теперь светит?

    Так, 206-ая, вторая.

    Это «с откровенным цинизмом», что ли?

- Она, - он говорит, - но тут вот как: если ты тяжкие повреждения нанес, то дело автоматически возбуждается. А если «менее тяжкие», то только по заявлению пострадавшего. То, что там «тяжких» нет, это я тебе отвечаю. А остальное… Короче, закрывать мы тебя пока не будем. Но, - подписка о невыезде. До суда. А там – сам

смотри…

А чего смотреть-то? Домой вернулся, Гаврилычу рассказал. Он: - ой! да ты чего? да сдурели они там, что ли?

И, правду сказать, сам первый побежал в отделение – меня отмазывать, заступаться.

Но что заступаться-то. Ему говорят: - А вы сами, Лапин, при всем присутствовали? – Он говорит: - Присутствовал!

    Так что ж тогда за друга своего, Кудряшова, с самого начала не вступились?

    Так я ж, как его били, не видел.

    Ну раз так, то и молчите в большой свой носовой платок. Не свидетель вы.

Что делать? Я к мамашке. Она ведь у меня тогда еще, - помнишь, может, - сама в «Диете» работала. А там-то, ясное дело, торговля: все повязаны; какого-то мне адвоката состряпала, - самого, вроде, крутого.

Прихожу к нему на прием. Старикашка такой, еврей. Все ему сказал.

Он говорит: - Да-а, жаль, что никто не видел, как эти товарищи первыми на вас напали.

    А если б кто видел?


    Ну, тогда бы – другое дело совсем! Никаких бы заявлений на вас не было!

Они же, мало того, что группой, да первые, так еще – и на рабочем месте! Да что вы! Им бы в десять раз хуже вашего пришлось! Тогда бы у вас – только ответные действия, вроде обороны. Вообще, тогда бы – вы – сторона пострадавшая! Но кто же это видеть мог?

    А что же, извините, - говорю, - мне в таком случае присудят?

Он говорит: - Думаю, года три на стройках народного хозяйства с частичным удержанием заработной платы.

    Это что ж, «химия» что ли?

Он говорит: - Ну да, в народе это так называют.

    И ничего сделать нельзя?

    Нет, - говорит, - без свидетелей вам трудно будет. Или идите сами к своим

этим официантам: уговаривайте, чтобы они заявление забрали. Может сговоритесь, - заплатить там что надо будет…

Ну это уж - хрена лысого! Это что ж получается: они меня два раза по полной

программе катали, и я же еще буду в третий раз у них – в ногах валяться! Не-е, - думаю, - ладно. Химия – так химия. Хоть не зона. А вообще-то, как попадешь. Иной раз говорят, на химии – там хуже еще, чем в тюрьме… Ну, короче, бес с ним. Ждать стал. Суда. А что сделаешь?

И настроение такое поганое всю дорогу. Вроде ходишь, не трогает никто. Но эта-то туфта висит. Время идет. Думаю, уж скорее бы суд. Опять как-то с Лехой, с Гаврилычем ханки взяли. Я ему ситуацию рассказываю. Дернул он; задумался.

    Слушай, - говорит, - а у тебя же, вроде, в том доме, ну где «Шоколадка»,

подруга жила?

А действительно, у меня еще до той, харьковской, была подруга. И как раз из того самого дома. Я же говорю: он буквой «П» такой. Так она не в том углу, где дверь из «Шоколадки» гребанной, а в противоположном крыле, но тоже со двора.

Он говорит: - У тебя с ней как, с подругой-то? Она на тебя не шибко зла? Палкана не стравляет?

- Да вроде, нет, - говорю, - все

по-цивилизованному.

    Живет на каком этаже?

    На пятом.

    А окна куда выходят?

Говорю: - Из кухни, во двор, кажись.

    Значит, в принципе она видеть сзади, во дворе, драку могла?

    Наверное, да, - отвечаю.

Вот Леха и говорит: - Ты, вот что: бери ручку, бумагу. Побрейся, оденься

поприличней. И дуй в тот дом. Ходи по квартирам, да всем говори: я студент института; такого-то, мол, числа на меня во дворе вашего дома напали и избили. Судя по всему – какая-то шпана. Кажется, вышли из задней двери заведения «Шоколадка». Еще скажи: деньги отобрали! И это уже со мной тут – второй раз. Что это у вас за публика здесь бытует? И никто ли из вас, жильцов, такого-то числа чего-нибудь странного в окрестностях не видел? И вообще, скажи: собираю подписи, чтобы злачное заведение из этого дома убрать. Причем, ходи в будний день, в рабочее время. Чтобы там бабок всяких – пенсионерш базарных побольше было. Раз там в доме, внизу

гадюшник, то они все с радостью тебе такую бумагу подпишут. Хоть никто, конечно, ни хрена и не видел… А ты куда-нибудь в серединку, между всех подписей, вставь заявление своей этой, с пятого этажа, да пусть напишет: дескать, да, действительно, такого-то, проходя по двору в свой подъезд, или глядя там в окно кухни (квартира такая-то), видела, как кампания из нескольких граждан избивала молодого человека. И неси эту простыню в милицию. Пусть теперь те архаровцы сами подергаются.

Я говорю: - Да брось ты! Не проканает!

Он говорит: - Валяй, делай! Да не тяни! День по подъездам побегать лучше, чем три года отдыхать, пусть даже на химии.

И что ж ты думаешь? Я, хоть и сам не верил, что что-нибудь путное выйдет, но сделал все, как он говорил. Пошел по подъездам. Мне бабки там такого понаписали, на три «Шоколадки» бы хватило! И эта, Катька моя, раздухарилась – (ну, по правде-то, я и трахнул ее перед тем, как человека) – так она разошлась: «Да, - пишет, - именно того самого февраля, проходя через двор, сзади нашего (№26) дома на предмет

выноса мусора, видела, как пятеро молодчиков избивали около 18. 00 гражданина, очень похожего на Кудряшова Павла, который пришел теперь ко мне с вопросом. Били деревянными ящиками из-под стеклотары и ногами. Зверски. Готова дать кому надо необходимые показания».

Я маляву эту – раз, и своему Серегину в отделение.

Он посмотрел на меня так внимательно: - Хорошо, - говорит, - Павел Владимирович, приложим к делу. Идите пока.

И поверишь? – в тот же день все заглохло! Не помню, может, потом штраф какой заплатил. Но это так – по административному уже. А суда никакого вообще даже не было. Похоже, и впрямь, халдеям самим дергаться пришлось, чтоб все прикрыть.

Во как бывает!

Но, знаешь, иной раз я ту историю вспоминаю, и странное у меня такое какое-то чувство… Вот Леха-то, Алексей Гаврилыч, он, конечно, мужик головастый. И собственно, он же меня, получается, тогда отмазал. Его идея вся хитрая с квартирами была. Я что про интеллигента-то начал… Но все ж ведь сам в драку, там, в ресторане не

полез. И, кстати, потом мы с ним почти уже и не корешились. Да нет! не то, чтоб обидки какие. Даже на днях вот, в пивной, ну да, - тут, на кругу – столкнулись, по паре кружек вмазали. А, между прочим, теперь-то он тоже – того – крутой стал. В коже весь, постриженный так. Видать, пошли дела. (Да он и говорит: выставка у него в Берлине…) Но суть не в этом. Мы с ним до того еще разбежались. Вроде как, после той «Шоколадки» свербило все что-то… Хотя, я вот думаю: с другой стороны, - ну а влез бы он тогда, в кабаке, в драку, так, глядишь, нас бы обоих и усадили… В общем, хрен поймешь…

А? Харьковская? Та? Не-ет!… Ну, вскоре дела совсем другие пошли. Они ж теперь - сам знаешь, какие… А у меня – что? Как у латыша – хрен да душа… Вроде, говорят, за кооператора какого-то вышла.

А, вон и Вовчик! Ну, как оно, взяли? Где, в четырнадцатом? или в ларьке тут?…

Давай, мужики, - чтоб не последняя!

1994

Подмосковный базар


Все опять-таки случилось в злосчастном городишке. Армянин Артур и Славик из Вологды подрядились ремонтировать дом. Не помню, как я до них добрался. «Двадцать четверка» уже тогда была общими усилиями доведена почти до крайности. Стояла на приколе, обслуживая нужды только местного значения. «Укатали сивку крутые горки». Кстати, местность в этом районе действительно холмистая. Что определило ее самоназвание тутошними жителями в качестве «Подмосковной Швейцарии». Не знаю, как насчет настоящей Швейцарии (ходят зловещие слухи, что соответствующие поползновения нынче наблюдаются уже и там), но уж этот край «новые русские» за последние два-три года определенно облюбовали и начали обустраивать с большим тщанием, обычной безвкусицей и уже вошедшей в анекдоты финансовой безудержностью. На повороте в городок – импровизированный рынок стройматериалов: прямо с мощных дальнобойных грузовиков – резвая торговля. Тут и брус, и кирпич, и рубероид, и все, что широкой нуворишской душе угодно. Ну и цены – соответственно. А торгуют люди преимущественно с Кавказа.

Я, по

причине долгого отсутствия, понавез с собой водки. Артур особенно даже не пил, - боялся завестись. А мы со Славиком приобщились. Проснулся, по обыкновению, ночью. Жажда. Необходимость «прямого действия»… Взял на буфете ключи от «Волги». Славик тоже, оказалось, не спал. Доехали до ларька. Пить-то дальше и не собирались. Купили по паре бутылок пива. И стояли у машины: дышали свежим ночным воздухом осени.

Погромыхивая утробно музычкой, к ларьку подкатили две «девятки». Молодые и крепко поддатые люди что-то долго набирали у ларечника: шумно то ли препирались, то ли – напротив – приветствовались. Сразу после одна из машин с визгом и специфической местной лихостью – пробуксовочкой – рванула с места и умчалась в ночь. Другая, продолжая расточать из чрева звуки незамысловатой эстрады, (а кроме того, как стало вдруг слышно, - голоса пары девиц), - фыркала и никак не могла завестись.

    Эй, мужики, толкнуть не поможете? – обернулся к нам вылезший с

шоферского сидения рослый парень.

Не оставляя початых бутылок, мы подошли. В салоне, сзади действительно оказались две хихикающие девахи и молодой парнишка с очень красивыми и какими-то грустными чертами лица. Выходить из этих троих никто не стал. Впрочем, дорога здесь вела довольно круто вниз…

    Пацаны! Давайте с нами шампанского! – первый вновь обернулся к нам,

отставшим после того, как заведенная с нашей помощью машина резко рванулась вперед.

Хоть термин «пацаны» слегка покоробил, ну да Бог с ней, с гордыней… Я плюхнулся на свободное – рядом с шофером – сиденье; Славик облокотился на распахнутую дверцу. Шампанское так шампанское!

    Валерка, - представился тот, что за рулем. Ему было года двадцать два,

двадцать три. Здоровый, коротко стриженый, несколько передних зубов – золотые.

- А это Андрюха. - Он кивнул на сидящего сзади. – У него ноги…

Я не понял.

    Не ходят. – Пояснил Андрей с заднего сидения и грустно

улыбнулся.

    Парализованы, - продолжил разъяснения назвавшийся Валеркой, - мент

подстрелил. Поганый гад!

Вообще-то пьянствовать даже не хотелось. Но, собственно, какая разница –

пиво, шампанское… все одно с пузырьками.

    Как угораздило? На улице, что ли?

- Да в том-то и дело, - отозвался Андрей, - что прямо на дому. Уже год как. Да он бешеный. Сначала в ногу пальнул, а потом – лежачему – в позвоночник засадил…

    Он вообще-то и не мент даже, - вновь подключился Валерка, - ну, то есть,

ментом тоже работал, а так – просто убийца, киллер наемный. Он еще двоих – совсем пришил. Сейчас скрывается. В розыске.

После шампанского пригубили водки. Ребята угощали. Девчонки, - годков по двадцать, - подпевали магнитоле. Одна – черненькая – особенно живо покачивала плечиками в такт музыке.

    А покатили, что ли, к нам! – вспомнилось недогуленное нами со Славиком



веселье; да и захотелось отметиться ответным угощением.

Я гнал «Волгу» – снова мимо грузовиков с досками и греющихся у костерка кавказцев на повороте, - ребята на «девятке» – за нами. Извлекать из их салона и нести до дома парализованного Андрея оказалось определенным мероприятием, с которым, впрочем, силами трех здоровых мужчин вскоре справились.

Однако, по возвращении, особой тяги к продолжению гульбы у меня, по крайней мере, не обнаружилось. Чувствовалась усталость. Артур к столу так и не вылез. Валерка оказался шумным, заводным и бестолковым; девчонки то клевали носами, то болтали какие-то глупости. Выпили, потрепались. Воспользовавшись хозяйски- учтивым присутствием Славика, я сказал: - Не могу… Засыпаю… Пойду вздремну. Гуляйте, ребята, - и отвалил в маленькую соседнюю комнату. Слышал из-за стенки пьяноватые голоса, тосты, чушь; но заснуть так и не успел.

    Витек, Витек, слышь, давай щас со мной метнемся: я свою старушку

поставить должен, сигарет еще возьмем, а на

твоей потом обратно. – Это склонился надо мной неугомонный Валерка.

Черт тебя дери! Вернее, - меня самого! Очень было нужно разыгрывать

гостеприимство перед молодняком! Но ведь не гнать же теперь людей, самими только что приглашенных! Главное – Андрюшка этот… Да и Славик, судя по голосу из-за стенки, вполне подключился…

Мы снова куда-то ехали. Теперь уже я – следом за Валеркой. Далеко, за городок, к ржавым гаражам на пустыре, где я и не бывал раньше. Выгружали из его машины какой-то мотор, ставили ее саму в гараж. Катились назад – уже вдвоем на нашей…

Дома, засыпая на ходу, я вновь сразу юркнул в комнатенку и, кажется, на этот раз тут же задремал.

    Витек, Витек! Водка кончилась! – Снова Валерка!!! – Поехали возьмем, и

жратвы какой… Бабки есть!

    Вить! За водкой еще съездим, а ребята посидят пока… - ввалился следом

уже пьяноватый Славик.

    Слушайте, катитесь

сами. Ключи на буфете. Я сплю совсем, - буркнул я. Они

уехали.

Позже я слышал сквозь сон хлопки дверей, голоса, гитару…

…Утром, на столе в большой комнате, конечно, порядочный срач: недопитая

полувыдохшаяся водка в фаянсовых чашках; размокшие бычки в грязных блюдцах и жестяных пивных пробках; уже скукожившиеся ломтики сыра на тарелках, - в общем, как обычно… Можно было ожидать худшего. Обе девчушки дрыхли в одежде, обнявшись на большом диване. Тут, видать, их и настигли Бахус с Гипносом. Андрей сидел молча, как будто бы даже трезвый в единственном кресле, куда его еще вечером определили, дотранспортировав от машины.

    А Валерка?

    А черт его знает, - опять укатил куда-то… Славка тоже спит.

Славка-то Славкой, а вот то, что Валерка опять машину взял, на этот раз к тому

же и вообще не соблаговолив…

    Да он чумовой какой-то, - словно прочтя мои мысли, спокойно изрек

Андрей.


    Ты его хоть знаешь?

    Да видел, конечно. Здесь все друг друга знают. Но близко не корешились. Я

с ним первый раз года за два поддаю.

    Чем промышляет?

    А-а… Как все. На подхвате.

Я плеснул по двум чашкам остатки водки. – Андрей, скажи: у вас все, что ли, тут, в городе, бандиты?

    Многие. Ты ж пойми: промышленности никакой. Делать нечего. Работы нет.

Курортный центр… Ну и соответственно… А Валерка приедет сейчас, ты не думай…

И действительно, словно в подтверждение его слов, почти сразу послышался знакомый звук двигателя; а спустя пару минут золотозубый Валерка шумно ввалился в помещение. – Пацаны, а я вам свининки парной доставил и водочки! Шашлык делать будем! Витек, ты не сердись, что я «Волгу» взял: вы ж отрубились со Славкой, - спросить не у кого… Я и думаю: чего сидеть-то, - сгоняю на рынок, - башли есть… Девки, па-адъем! – При последних словах на диване

началось слабое шевеление.

    Ну, шашлык – так шашлык, ладно. Однако, где же по такому случаю цицаки

и вообще…

    Не понял, - удивился Валерка, и впрямь державший в руках увесистый кус

парного, и судя по краям, выглядывающим из облепившей его бумаги, - великолепного мяса.

    Цицаки – перец такой, кавказский, - знаешь? – острый очень. Да и лука нет.

Помидоров, кстати, тоже.

    Так о чем базар! Давай еще сейчас на рынок сгоняем!

Рынок… Базар…

Но тут оживился уже Андрей, - светлые глаза заиграли: - Ой, ребят,

действительно! Давайте поедем! Только ко мне, на Маяковку, подскочим, - коляску возьмем! Так погулять охота! А то я все сижу, сижу дома… Осто…ло уже все!

Девчонки окончательно прочухались. Славка же, напротив, все спал. Артур и вообще из своей каморки не показывался. Отходил, значит. Еще после позавчерашнего. У него, горного жителя, в

наших местах всегда похмелье трудное.

Мы заезжали в кирпичную пятиэтажку на Маяковке, стаскивали с Валеркой с четвертого Андрюшино кресло-каталку. Оказавшись удобно складным, оно удачно поместилось в багажник. Колесили по провинциальным улицам городка со многими еще сохранившимися деревянными домиками за дощатыми заборами. Брали пиво в ларьках. Вели попеременно. (Андрей с девицами на заднем). Даже и Андрею поводить дали, - я при этом пересел назад, его перетащили за руль, а дальше – Валерка жал на газ, сцепление, тормоз; Андрей крутил баранку.

Где ты, благословенное времечко – самые первые лихие постсоветские годики, когда долларов, наверное, за сто можно было при желании скупить целый городской квартал! Куда там! Цены на здешнем рынке сейчас раза в полтора выше московских! Про банальные захолустья типа Лос-Анджелеса уж вообще говорить нечего. Но зато ведь и есть на развале все, чего не захочешь: как на легендарных восточных базарах: красное… сочное, пахучее, кровавое…

Мы бродили по рынку. Валерка вел себя нагловато. Брал с ларьков

пригоршнями все, на что натыкался его уже слегка мутноватый взгляд. Он явно чувствовал себя тут среди приезжих, как правило эсэнгэшных, торговцев хозяином. Я плелся следом: что-то платя, неуклюже извиняясь, уговаривая его держаться скромнее…

    А почему нет! Ты чего, Витек! Что захотим – возьмем… Или кто тут

главные!

Радовал, правда, вид Андрея. Девчонки, подыгрывая ситуации, приосанились,

раздухарились. Хихикали и вдвоем толкали его кресло, в котором он восседал с гордым независимом видом. Как один разбойник в известном фильме про Флоризеля. Вскоре, однако, было порешено отправить обеих назад, к нам домой, доверив уборку вчерашней грязи на столе - и вообще… Дабы в дальнейшем, в процессе приготовления шашлыка не сидеть в хлеву. Остановили тачку. Определили в салон, заплатили водиле вперед. Наглый Валерка при этом не преминул наклониться к шоферскому окошку: - Доставишь в лучшем виде! Понял? Смотри!

Вновь мы куда-то ехали. По каким-то Валеркиным делишкам («да тут недалеко совсем! На минутку

заскочим…»). Все это, честно говоря, стало меня уже слегка утомлять. Я вел машину. – Все! Последнее заскакивание! Потом – сразу домой!

Вестимо, все обернулось иначе. Среди тех, вчерашних гаражей на пустыре, куда вновь потребовалось Валерке, я, катясь по развалу какого-то строительного мусора, наехал, должно быть, на доску с гвоздями. Колесо тут же с шумом спустило. Едрены пассатижи! И запаски в багажнике нет! Видать, Артур накануне вытащил…

    Не б.! Витек! Тут же автосервис рядом, а там свои все. Сейчас поймаем кого

– и туда. Нам ребята мигом все слепят!

В автосервисе столкнулись с местным молодым батюшкой. Батюшка классный.

В прошлом, кажется, фиановский физик, блестящий отпрыск известного московского семейства. Весельчак и кутила. Словом – золотая молодежь. Но – умница, всезнайка и – теперь – дядя серьезный. Пока Валерка суетился на счет колеса, - (его действительно завулканизировали нам в мгновение ока), - мы разговорились. И тут меня повело. Зачем-то я

весело стал пересказывать утренний разговор с Андреем… Знаю эту свою дурацкую склонность к болтовне. Когда сам чувствую, что гоню. И знаю уже, что потом придется ответить. Скоро. По-взрослому. Но… остановиться не могу.

    Интересно, чему вы так радуетесь, Виктор? – осадил батюшка.

    Да я не радуюсь… - замямлил я. – Просто ведь есть реалии мира… И в

любом случае, они лучше, чем их отсутствие… - (Тьфу! Самому стыдно!) Но словечки все выскакивают сами, замешанные, к тому же, на обилие уже повыпитого пива… - Мне один очень уважаемый дядя вещь сказал, по-моему, справедливую. Мол, ужасно, когда к тебе в дом могут запросто ввалиться бандюгаи. Но все равно, это лучше, честнее, чем когда – как раньше – те же бандиты приходили в форме, облеченные государственной властью, с ордерами…

    Не знаю, не знаю… - задумчиво отвечает батюшка, - впрочем, колесо ваше,

кажется, уже готово. Садитесь ко мне: подброшу вас до места вашего крушения…


Валерка рвался заплатить слесарям. Или – предлагал - просто принять халяву.

Что-то меня удержало. Как ни странно, я оказался тверд. Расплатился. Батюшка на своей (нехилой, надо сказать) иномарке довез нас до гаражей. Мы быстро поставили колесо. – Веди теперь ты, - сказал я Валерке, - тут твои места. Не то опять куда-нибудь въедем.

Вот снова ларек, выезд из города…

Стоп!

Круто затормозив, преграждает нам путь «девятка». Тут же, откуда-то справа, подлетает и вторая машина. «Жигуль». Из салонов высыпает стриженый народ. Один поджарый с угловатым лицом подходит к шоферской дверце и наклоняется к Валерке за рулем: - Здорово. Далеко собрались?

Я, сидя рядом, вижу, как валеркина рука ложится на ручку переключения скоростей и понимаю, что он хочет резко неожиданно сдать назад. Сам при этом что-то невпопад бормочет. Явно смешался.

    Руку со скорости! – гаркает поджарый и, всунувшись в открытое окошко,

выдергивает ключ зажигания.

– Ты к нам! А ты, - кивает он мне, - с ребятами поедешь. В «шестерку» садись.

    Да в чем дело-то? – пытаюсь примирительно разрешить ситуацию я.

    Садись, садись, - выговаривает сзади еще один, верзила без шеи. В

одутловатом лице – что-то от филина. Чувствую, дешевле не спорить. – Но этот, - говорю, - Андрей, он не ходит…

    Пусть остается. Разберемся.

В «жигулях» «Филин» садится за руль. Меня вталкивают на заднее. С двух

сторон «запирают» братишки.

    Машина чья? – хлопает на меня глазами в зеркальце заднего вида «Филин».

    Моя, - говорю. – Вообще-то не только. Но доверенность у меня.

    Куда ночью ездили?

    Да никуда не ездили! Выпивали мы. Ах да, - нет… ездили… с Валеркой

вон… Его какой-то мотор отвозили.

    У ребят деньги ты снимал?



    Да какие деньги… Вы чего!

    Обыкновенные. Двести баксов. Пили-то на что?

    Ну, у Валерки что-то было, у меня… Не считались…

    Давно его знаешь?

    Да, Господи! Вчера только и познакомились! Здесь вот, у ларьков.

    Значит, говоришь, с дальнобойщиков – черных – дань не снимал?…

До моего полупьяненького сознания начинает доходить смысл происходящего. Ну надо же. Так влипнуть с этим балбесом!

    Ядрена-матрена! – вскрикиваю я в сердцах. – Засранец!

    А что так нервуешься? – говорит сидящий справа. – Не снимал, так не

снимал. Сейчас подъедем – разберемся. Если все по-честному, так и волноваться нечего. Ну, врешь если, то уж – сам знаешь: местечко тебе одно на фашистский знак разнесем…

    Сам откуда? – вновь подключается «Филин».

    Из Москвы я. Приехал к

друзьям… С этими двумя, говорю же, у ларька

познакомились.

    А работаешь кем?

    Журналист. – Отвечаю, (решив почему-то не пускаться в долгие разъяснения

о своих переводческих и иных литературных изысках).

    Журналист… Вот и напиши там, в своей газете… Мы люди честные. Нам

чужого не надо. Но дальнобойщиков этих мы охраняем! И на нашей территории шакалить не пустим! Ни Валерку, ни хоть кого!

Ситуация разрешилась благополучно. (Для меня). Кавказцы у штабелей сразу признали Валерку. Про нас же с Андреем сказали, что видят впервые. Оставив нас в «Волге», но забрав ключи, «Филин» со товарищи возили Валерку куда-то на разборки. Через полчаса вернувшись, бросили мне на сидение ключи. Оставили на обочине и опущенного раздолбая. Я сел за руль.

    Может, я поведу, а? – робко начал было присмиревший Валерка.

    Да иди ты!…

    До чего добазарились? –

спокойным голосом встрял Андрей.

    Да, - говорят, - мы тебе автосервис откроем. Будешь слесарить, а половину –

нам. Не знаю, может и правда пойти. А? Как думаешь? И, - говорят, - не дергайся! Ты нас знаешь, - все равно найдем.

    Да, - говорит Андрей, - я этого, поджарого, Кольку, знаю хорошо. Машется

он классно! Видел.

По возвращении домой, у забора мы встретили беспокойного Артура. – Э, слушай, Витя, Витя, сейчас звоныли: началнык приэзжает. Сварачивайте, давайте, гулбу всю…

    Да уж свернем, ясен перец!

    Клучи давай мне. Я рэбят по домам отвезу, а вы тут со Славой уберите

хоть… Дэвушек я отослал…

    Что ты там плел про начальника? – спросил я его, когда он вернулся.

    Да спэциално я, - надо ж их было как-то выпроводить…

Утром я уехал. Кроме обирания «чужих» кавказцев-дальнобойщиков, Валерка,

как

выяснилось, умудрился ночью еще и задеть на нашей машине чью-то иномарку. Его я больше не видел. Говорят, он вообще исчез. Однажды звонил Андрей. Разговаривал с ним Артур, и сказал, что Витя, мол, в отъезде. Не вернется долго. Что, кстати, было правдой. Выполняя наказ братишек, честно все пишу. Так сказать, пытаюсь «ответствовать за базар».

1996